Он пошел в сад, открыл старые ворота и исчез вниз по лестнице. Вернулся со старым мангалом и поставил его передо мной. Я сидела неподвижно, сделала еще глоток. Он снова ушел, на этот раз в дровяной сарай, быстро вернулся со связкой и бросил поленья на землю. Очень быстро темный вечер осветился. Огонь, что может быть лучше огня? Ничего, подумала я.
– Вы уверены, что не хотите есть?
– А какая еда у нас есть?
– Разная, – ответила я.
– Не стоит обо мне беспокоиться.
– Но у нас же есть сосиски.
Его лоб нахмурился, что случалось очень редко, знак того, что еще не все потеряно. Я пошла за сосисками, а пока меня не было, он нашел два старых, порядком изношенных шампура, почерневших на кончиках.
Мы нанизали сосиски и стали жарить их на огне, медленно прокручивая в руках. Потом съели их прямо с шампуров, запивая мелкими глотками джина. Мясной сок стекал с шампуров. Я ошалела от алкоголя, все это было совершенно грандиозно. Я нанизала новую сосиску и заметила маленькие буквы, высеченные на рукоятке. На тупом конце шампура была выведена, очевидно, «Н». Да, так они и сидели здесь и жарили сосиски, им было хорошо вместе. Только бы она не вернулась. Нет же, она именно это и должна сделать. Нет, не должна.
После того как сосиски были съедены, я встала и пошла принести еще. Мы сидели, пристально смотря на огонь, дым окутывал нас, березовые дрова потрескивали, давая сильный жар.
– Значит, вы из тех, кто убегает, когда все становится сложно.
Я повернулась к нему. Он сидел, откинувшись назад, и не выглядел так, словно только что произнес оскорбление.
– Что вы сказали?
– Значит, очень скоро вы и отсюда убежите.
– А вы хотите все усложнить?
– Может быть, и так.
Я не клюнула на эту наживку. Сейчас он помрачнеет, так он уже много раз делал.
– Удачи, – сказала я.
– Я совершил предательство.
Это вырвалось у него без предупреждения, и я похолодела, удивленно посмотрев на него. Его глаза были в тени, а скулы и нос освещались лунным светом.
– Вы предали?
– Да.
– Зачем вы это говорите?
Он не ответил.
– Кого вы предали?
Я заметила, как тихо говорила, и выпрямилась, чтобы немного взять себя в руки. Его взгляд был черным, он сидел со своей бритой головой, к которой я никогда не смогу привыкнуть.
– Всех.
– Всех во всем мире?
– Нет.
Я заметила, что он вот-вот опять уйдет в себя. Я наклонилась вперед и подложила еще полено, подумав, что, пока горит огонь, он не уйдет.
– Кого?
Он не ответил. Наступила полночь, я начала замерзать. Казалось, что на этот раз он сказал достаточно. Я встала так, что стул подо мной заскрипел, и пошла в дом за пледами. Я надеялась, что он испугается, что я уйду спать. К моей радости, он плотно укутался в плед, когда я протянула его ему. Так мы и сидели, словно два дрожащих индейца, не говоря ни слова.
– Знаете, что в вас странно? – спросил он вдруг.
– Нет.
– Вы никогда не смотрите мне в глаза.
– Почему это не смотрю?
– Это правда. Вы не смотрите мне в глаза, всегда смотрите сквозь меня.
– Нет, это неправда. Я так не делаю.
– Делаете.
«То же самое я заметила и за тобой, уже давно», – подумала я, но не сказала этого вслух, прежде всего потому, что не хотела, чтобы это звучало как передразнивание.
– Так я и узнал об этом.
– О чем этом?
– Что вы от чего-то убежали.
Он посмотрел прямо на меня, переведя дыхание.
– Значит, вы бросили работу. В этом уравнении не так уж много неизвестных, как вы думаете? Видимо, вы получили работу, которую не должны были получить.
Мне стало нехорошо, и я поскорей выпила.
– Сначала вы были в университете, но после телевидения вы туда не вернулись.
С одной стороны, я была рада, что он разговорился, этот факт затмевал то, о чем он говорил, и я ничего не предпринимала, чтобы его остановить.
– Выходит, вы получили работу, которая предназначалась кому-то другому.
Оказывается, он читал газеты, хотел узнать обо мне. Его видение ситуации взбесило меня, он думал, что знал все, хотя не знал ничего.
– Я взяла эту работу, чтобы помешать одному непорядочному коллеге с очень сильной политической подоплекой получить ее. Это бы все разрушило и привело к ложному толкованию истории в прайм-тайм. Так что по большому счету можно сказать, что я сделала нечто хорошее для норвежского… народа.
– Но как вы изначально получили эту работу? – как детектив, спросил он медленно, словно у самого себя, глядя на пламя.
– Вы спрашиваете это только потому, что считаете, что я не подхожу для работы на телевидении. Но вы должны знать, что я хорошо делала свою работу, – внезапно отреагировала я. – Программу перенесли на субботний вечер. За год мы максимально увеличили количество зрителей. Это был огромный, непростой труд, требующий большой отдачи.
Я уже не замечала, что бормочу.
– Так вы переспали с кем-то из верха?
– Здесь я тоже выиграла приз. Никто не считал меня достойной его. Ни до, ни после.
– Но что вы получили сперва: работу или его сверху?
– И это не было запланировано, это произошло случайно.
– Что сначала, работа или он?
– Он.
– Плохая последовательность.
Я не ответила.
– Ему тоже пришлось уйти?
Я кивнула.
– Он был на самой верхушке?
Я снова кивнула.
– Как это обнаружилось?
