— Уважаемая Аграфена, беда какая-то со мной!.. Не дает покоя проклятая птичка!.. Плачет и причитает с самого утра. Чего только я ей не посулил — и золотого клюва, и меду, и сахару… И камнем вспугнул… Не отстает!.. Утром вы что-то такое говорили… Про морфий… Про жену сына Палладия Когоскуа… Дескать, из борделя она… Может, вам известно и про моего мальчика?.. Так скажите мне, заклинаю вас Илорским крестом, не скрывайте!.. Иначе я с ума сойду, — знаете ведь, единственный он у меня!..
— Убей меня, господи! — запричитала Аграфена. — Как вам не совестно, уважаемый Бедиа! Взрослый мужчина, а испугались чириканья глупой птички! Если б что неладное, стала бы я скрывать?! Я ведь сказала просто так, к слову! При чем тут ваш сын?! А птичка… С чего это она расплакалась в вашем дворе? Что за птичка?
— Черноголовка, будь она неладна!
— Черногол-о-овка, — многозначительно протянула Аграфена. — А не видели вы во дворе удода?
— Нет, не замечал…
— Ну, тогда все в порядке! Плач черноголовки, уважаемый Бедиа, не к добру, если вслед за ней появится удод, да еще распустит свой гребешок… Не про вас будь сказано, но, помните, так оно и случилось с сыном Отиа Гвинджилия… Пошел, несчастный, на лосося… с сетью… Не успел выдернуть руку… Проглотила его взбушевавшаяся Кодори… А вашему сыну что? Живет он в городе… Тем более, сами изволили сказать, пишет, что жив, здоров… А если он женился, так вам радоваться нужно! Почему думать плохое?! И потом, девки из борделя, они, знаете, бывают и… неплохими. Да… Так что грешно вам, уважаемый Бедиа, волноваться из-за птички…
— Дай бог вам здоровья, утешили меня…
Домой Бедиа вернулся еще более расстроенным.
— Чирик, квист, чик-чик-чик! — птичка с плачем встретила его на дереве у ворот.
Бедиа взбесился. Не найдя камня, он запустил в птичку скинутым с ноги ботинком. В птичку он не попал, и ботинок застрял на дереве. Тогда он снял второй ботинок, бросил в птичку. Ботинок, не задев ее, упал на землю. Черноголовка удивленно искоса взглянула на Бедиа и переменила место. Подобрав ботинок, Бедиа босиком направился к дому, взбежал по лестнице, ворвался в комнату и бросился к столу.
Письмо! Надо сейчас же написать сыну письмо, узнать — в чем же, в конце концов, дело! Неспроста же птичка с утра до вечера плачет и причитает во дворе Бедиа Чиквани! Так просто, без причины, в природе ничего не происходит! Нет, надо написать! А впрочем, пока дойдет письмо да вернется ответ… Сердце не выдержит ожидания! Телеграмму! Телеграмму-молнию!
Бедиа достал из ящика лист бумаги и приступил к составлению телеграммы.
«Тбилиси Палиашвили 714 Амаглобели для Гванджи Чиквани.
Срочно телеграфируй здоровье отец».
Нет, не так. «Телеграфируй семейное положение…» Нет, не то. Какое еще «семейное положение»?!
Может, так: «Срочно приезжай не бойся отец здоров». Нет, этак он перепугается…
Бедиа разорвал бумагу, бросил в бамбуковую корзину. Начал заново.
«Молния Тбилиси Палиашвили 714 Амаглобели для Чиквани.
Сынок срочно приезжай, не пугайся я чувствую себя прекрасно целую твой отец Бедиа».
Не так. Если я чувствую себя прекрасно, зачем ему приезжать, да еще срочно? И к чему молния?
Бедиа зачеркнул слово «молния» и собрался вставить в текст слово «соскучился», как у самого разбитого окна раздался жалобный писк черноголовки:
— Чик-чик-чик, квист, чирик…
Побледневший Бедиа выронил ручку. Он встал, открыл шкаф, достал двуствольный «винчестер», вложил в оба ствола жаканные — на медведя патроны и подошел к окну. Птичка сидела на ветке ореха и продолжала причитать:
— Чирик, квист, чик-чик-чик!
Спускались сумерки. Бедиа плотно пригнал ружье к плечу, долго, долго целился. Поймав маленькую черную головку птички на мушку, Бедиа подумал: «Прости меня, господи!» — и одновременно спустил оба курка.
Громовой звук выстрела разнесся по всему селу.
Сбежавшиеся соседи ахнули: босой, с изуродованной головой Бедиа лежал навзничь у разбитого окна в луже собственной крови. Рядом валялся сломанный «винчестер».
О причине выстрела и смерти Бедиа толком не знал никто.
Сплетни и слухи ползли в народе, переходили из уст в уста, из двора во двор, из дома в дом и наконец вышли за пределы села.
— С утра он был сам не свой…
— На почту, оказывается, звонил Жужуне, спрашивал Геронтия Цанава…
— Утром, оказывается, Геронтий принес ему телеграмму от сына, тот просил выслать деньги…
— Не стал бы он из-за этого стреляться!..
— А может, его…
— Да нет, на убитого он не похож!.. Вот винтовка… Ишь как ее разворотило!..
— Это еще как сказать…
— Дважды он был у меня. Волновался… Говорил о птичке — мол, дурную весть она пророчит… Про морфий говорил, про какую-то женщину из борделя, не помню уж… Был взволнован — это точно…
— Неужели виноват сын?
— Про сына ничего плохого я не слышала. На медицинском он учится, вместе с моим…
— Вот-вот! Медицинский и есть, оказывается, гнездо разврата и жулья…
— А ты не верь глупой болтовне других!.. Твой-то учился в ГПИ, а угодил в тюрьму на два года за хулиганство!
— По недоразумению! У нас дело в кассации в Верховном, и скоро всем вам придется прикусить язык!
— Дай бог!