Остовцы были самыми бесправными из славян. Это чехи повсюду ходили свободно и без нашивок. И поляков много куда пускали, хотя они и носили желтый ромб с латинской «Р». Русских немцы в лучшем случае не замечали. А если замечали, презрительно бросали: «Русише швайн!» Даже к концу войны, когда стало побольше свободы, остовцев могли выгнать из транспорта, или из очереди за билетами в кино, или из деревенской таверны: «Raus, вон!» Русские, если появлялась возможность, не оставались в долгу.
В трамвае бюргер в зеленой баварской шляпе шелестел своей газетой прямо над головой Анны, его лицо все больше мрачнело от напечатанных новостей. Трамвай резко остановился, мужчина схватился за поручень и прошипел:
– Шайзе!
В вагон запрыгнула группа русских парней. Нашивок на их одежде не было, но Анна сразу признала своих. Один, проходя мимо бюргера, вытащил у того что-то из кармана. Это были продуктовые карточки. Анна встретилась с вором взглядами. В его злых глазах мелькнуло удивление: почему хорошо одетая фрау вместо того, чтобы поднять шум, отворачивается к окну?
Тем временем на фронтах эти самые русские вовсю молотили немецкую армию. Полотов и Пекарская иногда ходили в кинотеатр, чтобы посмотреть двадцатиминутное еженедельное обозрение. Заставкой этого «Вохеншау» был орел на земном шаре. Крутящийся глобус наплывал крупным планом под одни и те же фанфары из «Прелюдии» Листа.
Сюжеты новостей были подобраны так, чтобы успокоить обывателя. Показывали художественные выставки и марширующих солдат. Рассказывали о новых лучших позициях на Востоке. Победная музыка сопровождала кадры «прекрасно организованной» эвакуации немецкого населения. И без карт было ясно, что фронт ползет все дальше на запад. Положение Германии становилось катастрофическим.
Квартирка Полотова и Пекарской находилась рядом с зоосадом, по ночам оттуда доносились крики птиц и животных. Особенно громкими были слоны. Но случились две ночи подряд, когда прилетали английские бомбардировщики и небо над зоосадом стонало, грохотало, вспыхивало оранжевым светом. После этого стало тихо: почти все слоны погибли, другие звери разбежались, их пристреливали прямо на улице. Туши жирафа и двух носорогов долго валялись на брусчатке. Когда их забирали, от жирафа мало что оставалось. Немцы потом говорили, что жирафье мясо довольно вкусное и напоминает свинину.
Во время каждой воздушной тревоги берлинское радио сообщало, чем бомбят и какой район. Оно называло эти воздушные налеты террористическими. Это в самом деле был ужас. Берлин быстро превращался в город «бывших домов». Особенно старались англичане со своими воющими воздушными минами. Американцы бомбили фугасками и горящим фосфором.
Регулярные советские бомбежки начались в 1945-м. Обычно сбрасывались по три бомбы. Русские оказались гуманнее союзников, и все равно было бы обидно принять смерть именно от своих.
В квартире дважды вылетали стекла. Их вставляли, но вид из окон становился все печальнее. Сначала исчез шпиль кирхи. Потом был разрушен соседний дом. Его жители, выбравшись из подвала, молча смотрели на то, что еще час назад было их семейным уютом.
Одна женщина повторяла, мелко моргая своими белыми ненакрашенными ресничками и зажимая рот:
– Нас разбомбили… Нас разбомбили…
Берлинки больше не носили шляпы и косметику, краситься считалось непатриотичным.
– Осторожно, стена шатается! – закричала ее соседка.
Обе отбежали, а стена с грохотом рассыпалась, подняв облако пыли. На следующий день на руинах появились цветы и таблички. Замотав лица шарфами, жители разбирали завалы, по цепочке передавали кирпичи.
Не стало воды, света, газа. Солдаты разносили гражданским воду, по два ведра на квартиру. Особняк на Виктория-штрассе, где располагалась «Винета», тоже превратился в руины. И при этом маленькая труппа Пекарской и Полотова с джаз-бандом, клоуном Сережей и пожилой парой цирковых артистов (муж жонглировал и показывал фокусы, жена ассистировала) продолжала ездить с концертами.
Под конец они всегда пели про Стеньку. Полотов понятия не имел, что в волжской песне означает слово «стрежень», но старался изо всех сил. Его чуб лихо курчавился над левой стороной лба, как у настоящего донского казака, а сам лоб блестел нервной испариной. Все, кроме немцев, понимали, что артист Полотов не имеет к казачеству никакого отношения. Донос на него был делом времени. Как оказалось, не такого уж долгого…
Одной ночью по стене их комнаты заскользили отсветы фар. Машина остановилась возле подъезда. Пекарская и Полотов лежали, прижимаясь друг к другу, как два испуганных ребенка, и ждали. На улице зазвучали отрывистые команды. Анна соскользнула с кровати, чтобы посмотреть в оконное зеркальце. Внизу в черноте ночи стоял полицейский «кюбельваген».
– Я думаю, это к нам…
Хлопнула дверь подъезда, по ступеням затопали сапоги.
Полотов нервно рассмеялся.
– Ну вот и все. Совсем немного наших не дождался!
Он старался держать себя в руках.
Шаги стихли на их этаже, и сразу раздались требовательные удары в дверь.
– Ниша, я обязательно что-нибудь придумаю, – пообещала Пекарская.
