Удары в дверь стали истерическими. Взяв фонарик, Анна пошла открывать.
Двум здоровенным мужикам из Ordnungspolizei, полиции порядка, был нужен только Полотов. Они потребовали его удостоверение личности.
– Jude?
– Нет, он не еврей! Нас уже проверяли! – горячо вмешалась Анна.
Она бросилась к своей сумочке, достала документ, выданный ведомством с Мюнцштрасе.
– Вот, мы зарегистрированы.
У нее даже не дрожали руки.
Полицейский навел свой фонарь на бумажку. Анна ткнула пальцем в угол листка.
– Посмотрите, «Винета, Восточная пропаганда. Выдано для предоставления полиции». У него все в порядке!
Но Полотову было приказано собираться. Пока он прыгающими пальцами застегивал пальто, Пекарская паковала вещи в чемодан. Свет ее фонарика падал то на кровать с ворохом одежды, то на опущенную голову Ниши. Анна накинула ему на плечи шарф, и он едва не заплакал.
– Прощай, женушка. Спасибо тебе за все.
– Не надо прощаться, – быстро зашептала она. – Где наша не пропадала. Я что-нибудь придумаю.
– Я придумаю, я что-нибудь придумаю… – повторяла она позже у окна, кусая ногти и глядя, как Полотова сажают в машину.
По разбитой мостовой брели раненые солдаты и понурые жители. Обмотанные шарфами по самые глаза женщины в кухонных фартуках разгребали лопатами мусор и обломки. А на давно замершем трамвае красовалась, напоминая о сытых временах, реклама хлебопекарен Уиттлера. Она выглядела издевательством, в Берлине была нехватка всего. Хорошо, что пока работал табачный магазинчик TABAKWAREN CIGARREN на углу. Именно туда шла сейчас Анна.
Она толкнула дверь. Звякнул дверной колокольчик, посылая сигнал старику-хозяину. Перед его прилавком стояли несколько покупателей. Почти сразу раздался новый звон – это следом за Анной вошел парень в шортах. У него были мускулистые ноги, за плечами висел большой рюкзак.
Гитлерюгендовец поприветствовал находившихся в магазине:
– Хайль Гитлер!
Все молча посмотрели на него, и парень смутился. Видимо, он какое-то время отсутствовал в городе.
На полках магазина царила пустота, лишь на прилавке лежали два образца сигарет и табака, без выбора. Пекарская достала свои карточки, рейхсмарки и попросила у старика пять пачек «Олимпии». В одном волшебном месте, которое находилось в самом центре города рядом с руинами пивной на Александерплац, ей предстояло превратить эти сигареты в еду. Там на стихийном рынке можно было найти что угодно.
Трамваи не ходили, и Анна, как всегда, отправилась на толкучку пешком. В ее голове крутились строчки из стихотворения, его недавно прислал из лагеря Полотов. Ниша трогательно писал про Ваву в желтой шляпе и черном пальто. Про худую мордочку Ваву, которая в поисках еды бегает по городу на своих несчастных тонких ножках. И про то, что именно в эти страшные дни к нему пришло очень важное знание: она любит его, он любит ее.
Перед лицом Анны, заставив ее вскрикнуть и отскочить назад, пролетел кирпич из уцелевшей стены разбомбленного дома. После этого она шла, опасливо задирая голову, торопясь миновать руины, но им не было конца.
На Александерплац покупатели медленно прохаживались в толпе, глядя сначала на товар, потом на продавца. Пекарская приметила две ржаных буханки в руках у высокой фрау в лыжном костюме. Они договорились об обмене, и хлеб перекочевал к Анне в авоську.
Пекарская снова побродила по рынку, прицениваясь. Она боялась прогадать. Подросток в большой мужской шляпе продавал товар с лотка, который стоял на торце его чемодана. После долгих переговоров с мальчиком Анна обменяла сигареты на приглянувшийся ей кусок сыра.
Завтра она отнесет эту передачу Полотову, а взамен (дай-то Бог) получит его письмо. Она будет читать исписанные им листочки то улыбаясь, то обеспокоенно кусая губы. Он рифмует для Анны свои самые главные мечты: об освобождении из лагеря, возвращении в профессию и… об их будущем счастье вдвоем. А она, получив его письма, перечитывает и перечитывает – ведь это и ее мечты тоже.
После ареста Нишу избили до полусмерти. Но, выйдя из тюремной больницы, он уверял, что теперь все более-менее нормально – синяки пожелтели, а одна добрая русская женщина устроила его утюжить немецкую униформу по ночам.
Вот только ему очень одиноко в лагере. Для соседей по бараку он чужак, Russe из Москвы. И еще он все время голоден из-за своей ночной работы. К счастью, у него в кармане лежит хлеб, который передала Анна. Он отщипывает от него кусочек за кусочком. Ест и жалеет. Ночь впереди длинная… Отглаженные им брюки аккуратно перекинуты через спинки стульев, рядом лежит гора неглаженых. Она уменьшается медленно, а хлеб в кармане – до обидного быстро.
На груди у него желтеет лата с шестиконечной звездой, и ему трудно не думать о том, что на днях опять собирают «транспорт»: новая партия заключенных будет отправлена в печку. Ведь он тоже кандидат на уничтожение.
