– Торгаш и мещанин, – подытожил Полотов, когда они отошли подальше. – Надо было ему ответить – да мы с удовольствием покидаем вашу пустую Европу!
– Ох, Ниша, а я уже не помню, как Россия выглядит, чем живет.
– Вава, дома даже воздух другой! Когда вернусь, всех москвичей расцелую. Вот скажи, ты по чему больше всего скучаешь?
– Ты удивишься… Скучаю по всему, по чему скучать не положено. Даже по московскому холоду и слякоти.
Анна часто вспоминала деревянный домик в глубине своего переулка. Там был заросший травой двор, где сохли на веревке простыни. Мальчишки бегали среди них, мать их ругала: «Белье запачкаете, охальники!» А у самой было доброе лицо.
– Да… Шутки человеческой памяти… – сказал Полотов. – А я все время представляю, вот иду по бульвару – тополя шелестят, лошадка тащит фургон с хлебом, шахматисты о чем-то спорят на лавочке, «Аннушка» рядом дребезжит. Обычный день, и такое счастье, понимаешь?
– Понимаю. Особенно про Аннушку, которая рядом с тобой дребезжит. Ты можешь прямо сейчас наслаждаться, Ниша. Мне так приятно быть тезкой трамвая!
– Совершенно не это имел в виду.
– Нет, ты именно это имел в виду! – развеселившись, настаивала Анна.
Она шутливо толкнула его, но он вовремя увернулся, и Пекарская, потеряв равновесие, чуть не полетела в кусты вместе со своим чемоданом.
Оба хохотали и дурачились, как школьники. Они в самом деле пока что были молоды, хотя за эти четыре года повзрослели на тысячу лет. Впереди их ждало счастье. Ведь они саму смерть обвели вокруг пальца.
– Еще по клубу нашему я соскучилась, по театру, по всем ребятам… Даже по протертому дивану в фойе и по нашей свирепой уборщице.
– Да, уборщица у нас фактурная…
Полотов моментально вошел в образ.
– Куды по помытому! По стеночке ходь! У, артизды… Загримуются и ходют, как говны!
Но с возвращением на родину пришлось повременить. Причиной стали проникновенное пение артистов и чудные звуки, которые Пекарская извлекла из одного трофейного пианино. Пианино стояло под небом на стихийной концертной площадке в расположении Красной армии.
Бойцы растроганно аплодировали, а после концерта к Пекарской и Полотову подошел генерал. За ним следовал адъютант, он бережно нес небольшой дамский аккордеон, трофейный Buttstadt с желтыми перламутровыми клавишами.
Генерал, крепко стиснув, пожал актерам руки.
– Анна Георгиевна, Даниил Моисеевич, благодарю от всего сердца. Это подарок. – Он показал на аккордеон. – И пианино тоже вам передадим.
Анна рассмеялась.
– Но как же мы пианино с собой потащим?
– А мы доставим, куда скажете, – пробасил генерал.
– Тогда сразу в Москву, – легкомысленно попросила Анна. – Ведь мы туда направляемся.
– Вы уж не спешите так сильно, пожалуйста. Побудьте с нами немного. Нам ваше искусство сейчас очень нужно. Мы условия создадим. Официальную благодарность напишем.
Он приказал адъютанту:
– Миша, организуй все!
Адъютант с шиком, резко сбросив вниз руку, отдал ему честь.
– Что вам нужно? Не стесняйтесь, просите… Хотите, фотоаппарат типа «Лейки» или, может, радиоприемник-«лилипут» в пять ламп?
Широко улыбнувшись, генерал положил свою тяжелую руку на плечо Полотову. Выскользнуть из-под этого ласкового медвежьего объятия не было никакой возможности.
В конце весны ночи стали теплыми, и все спали с раскрытыми окнами. Хотя какое там спали… По ночам в саду пел соловей. Дойдя до главных коленец, маленький певун щелкал и ненадолго замирал, чтобы заново начать свои неторопливые трели. Птичка была беззащитна, как беззащитны все певуны на свете. Но никому бы не пришло в голову наказать соловья за то, что он радует всех без разбора. Поющая кроха каким-то образом знала это. Она пела для военных и гражданских, для русских, немцев, румын, итальянцев, поляков, для вчерашних врагов и завтрашних друзей.
Пекарская и Полотов выступали перед военными до начала октября. В октябре они, почти не надеясь на удачу, пошли к начальнику железнодорожной станции. У того были осипший от крика голос и привычка каждый день выслушивать мольбы и проклятья в свой адрес. Но от пианино начальник не смог отказаться.
Получив от него два билета, они с трудом влезли в поезд до Москвы, разместились там на верхних полках. Проходы и тамбуры были забиты народом. Но ни махорочный дым, ни чужое ворочание на багажных полках прямо над головой, ни тесное копошение внизу не мешали им чувствовать себя счастливчиками.
Пекарская и Полотов медленно ехали в этих родных чаду, песнях, матерщине, то и дело отпихивая наползающие мешки и чемоданы и глядя на разоренную землю. Поезд остановился на каком-то глухом полустанке. Там ждали со своим небогатым товаром бедно одетые, измученные крестьянки. После Европы их трудная жизнь была особенно заметна. Россия стала страной вдов и вечных невест.
Одна торговка предлагала баночку сливок.
– Если я сейчас не куплю их, – медленно произнес Полотов, не сводя глаз с восхитительно кремового содержимого банки, – то, наверное, умру.
Он отдал женщине свои последние сигареты и, забыв обо всем на свете, жадно ел сливки погнутой ложкой, пальцем собирал остатки со стенок банки.
