Анна растерянно оглядела комнату. Ей не верилось, что она дома. Все в Москве казалось ненастоящим, здесь жили изменившиеся люди, новые слова и полузабытые вещи. На полке рядом со сборниками шахматных партий Алехина стоял недочитанный детектив. Пекарская провела пальцем по пыльному торцу книги, четыре года назад она оставила ее новенькой и пахнущей типографией.
Выдвинув ящик стола, Анна до крови укололась иголкой в маминой вышивке. В ящике лежал старый дневничок. Последняя запись: «Скучно, но покойно», – была сделана за три месяца до войны…
Собираясь в театр, Пекарская надела свою любимую блузку в горошек и натянула на лицо жизнерадостную маску. Она не позволит этой маске сдвинуться даже на миллиметр, когда будет улыбаться коллегам и Полотову. Действительно, о чем грустить? Война закончена, они оба вернулись – разве это не главное?
В театре Ниша, уже отмытый и по-домашнему умиротворенный, в красках описывал их злоключения. Ему и Пекарской сочувствовали.
– Бедные вы наши, после такого вам надо в санатории отдохнуть!
– Я бы не отказался, – серьезно произнес Полотов. Он ждал этого предложения.
Все посмотрели на парторга, и тот, нервно дернув ногой в залатанном ботинке, сказал, что похлопочет. Во время войны театр находился в полуголодном сибирском тылу. Но их трудности было не сравнить с тем, что выпало на долю фронтовой бригады номер тринадцать.
На следующее утро Анна взяла свою справку и отправилась в домоуправление. Там ее имя снова внесли в домовую книгу. Заполнявшая графу прибытия женщина не задавала лишних вопросов. Пекарская вернулась к себе в комнату. Не раздеваясь, легла на кровать, закрыла глаза…
Она не сразу обратила внимание на шум за дверью. Это могли быть новые жильцы. Не разберешь, кем сейчас заселена коммуналка. Некоторые из прежних соседей умерли, некоторые не вернулись из эвакуации. Портной после немецкого плена был сослан за Урал. Тихий Акимушка погиб под Москвой.
Анна встревожилась, лишь когда к ней в комнату требовательно постучали. В коридоре стояли несколько мужчин. Двое в кожаных пальто были из НКВД. За их спинами переминались дворник Ринат и какой-то кудрявый гражданин с удивленными глазами.
Один энкавэдэшник сразу начал рыться в вещах, другой присел, чтобы заполнить бланк обыска.
– Собирайтесь. Поедете с нами, – сказал он Пекарской, не отрываясь от писанины.
Анна надела свое демисезонное пальто, ботиночки-«румынки»[19] и застыла в ожидании.
Мужчина закончил с бланком, попросил понятых расписаться. Выполняя его приказ, дворник от усердия высунул кончик языка.
Работник НКВД увидел нарисованную им загогулину.
– Это что такое? Рыболовный крючок?
Ринат замялся.
– Малая грамота я.
Энкавэдэшник укоризненно покачал головой.
– Нашей власти тридцать лет скоро, а вы все безграмотный, как при царе…
Тут он заметил, что Анна не пакует вещи.
– Советую вам взять туалетные принадлежности, запас зимней одежды и обуви.
– Зимней? – спросила Пекарская упавшим голосом.
– Ну да. Чтобы зимы на три хватило, – он подтвердил это без всякой издевки.
Анна механически переоделась в зимнее, раскрыла чемодан и, достав из него концертные платья, убрала их в шкаф.
– Все и так в чемодане, – сказала она. – Я не успела распаковаться после приезда.
Ее увели, и в комнате остались только понятые. Дворник Ринат озадаченно почесал свою негустую бороду.
– Три зимы запас! Раньше так не говорили. Казенной одежи всем не хватает.
А кудрявый взял аккордеон, пристроил к себе на колени.
– Ух ты! Инструмент совсем новенький. Ремни еще кожей пахнут.
Мужчина нажал на клавишу, растянул меха, и Buttstadt издал протяжный чистый звук.
– Вещь!
Но его собеседнику была безразлична музыка. Дворник окинул взглядом учиненный беспорядок.
– Ай-ай, совсем беда… Семь лет ей дадут, не меньше. И с полный конфискаций!
Удивленные глаза кудрявого стали еще круглее.
– Точно с полной конфискацией?
– Хичшиксез, говорю тебе! Я аресты много видал.
– Ну и дела…
Кудрявый погладил аккордеон и вдруг, бойко фальшивя, заиграл на нем «Амурские волны».
На Лубянке Пекарскую обыскали. Немолодая сотрудница с прихваченными гребешком прямыми седыми волосами сняла у Анны отпечатки пальцев, срезала крючки с ее одежды. От этой женщины пахло ужином. Она забрала у арестованной часы, брошку и кольцо, запечатала их в конверт.
Пекарскую сводили помыться и заперли в крохотном боксе в коридоре. Там воняло карболкой, еще какой-то дезинфекцией, и стоял стул, лечь было некуда. Анна всю ночь просидела на этом стуле, слушая лязг дверей, шаги арестованных и конвоиров. Случился момент, когда ей показалось, что мимо провели Полотова. Утром Анне принесли кусок черного хлеба, воду и холодные щи, днем ее вызвали на допрос.
– В Вязьме были партизаны. Но вы не к ним пошли, а к немцам, – задумчиво сказал следователь. У него были умные глаза и четыре звездочки на погонах.
– Я не знала, где партизаны.
– А вот ваши коллеги Семилетовы по лесам и болотам целую неделю бродили и нашли их. Сейчас опять в цирке работают, свой «Музыкальный водопад» зрителям показывают.
