Имение
На дощатой террасе близ конопляника веснушчатая дочь тайного советника Агриппина Саввична фон Бок потчевала коллежского асессора Аполлона Филипповича Карлсона винегретом с ветчиной и другими яствами под искусный аккомпанемент виолончели с фортепиано.
- Подали ли вы апелляцию? - произносила веснушчатая нимфа протяжно.
- Нет-с, - отвечал асессор печально. - Ни к чему.
В коноплянике пели птицы, будто в терновнике.
- Батюшка ваш, Филипп Аполлинарьевич, будет недоволен.
- Ах, оставьте, Агриппина Саввична, - печально пропел Аполлон Филиппович и потянулся вилкой к буженине.
Мадемуазель фон Бок откинулась на оттоманке и запечалилась.
Гнев Филиппа Аполлинарьевича был страшен, и лучше б случился какой конфуз с Аполлоном Филипповичем навроде инфлюэнцы или аппендицита, чем прознал батюшка о том, что его милый сынок не прошёл испытание на чин.
- Папенька у свояченицы, - отвечал Аполлон Филиппович. - Папеньке не до меня, я сразу понял это, когда он надел свой коломянковый костюм и шляпу канотье. Ему не до меня, а уж коли муж её, эксцентричный подьячий Фаддей Власьевич, вернётся с вакации с протоиереем ранее обычного, долго не до меня батюшке будет. Уж такое бланманже в шоколаде он отведает, что о моём чине забудет надолго…
Билась муха в абажуре, что привёз ещё полвека назад отец Агриппины Саввичны из Германии, не то из Ганновера, не то из Шлезвиг-Гольштейна, а то и вовсе из Баден-Бадена.
Будто монпансье, во рту таяло время.
Но чу! Раздалися бубенцы, заржали кони, стукнули двери, и выкатился слуга в иссиня-чёрном кафтане:
- Барыня! К вам…
Не было ему ответа, и он снова пискнул:
- К вам!..
Вошедший отстранил его и поклонился:
- Дитмар Эльяшевич Розенталь!
Диетолог Пратасов
Малыш учился прилежно и с душой. Он мечтал стать врачом, и не просто врачом, а диетологом.
Когда он встречал лентяев, ему становилось физиологически неприятно.
Особенно неприятен Малышу был однокурсник Карлсон. Малыш втайне считал его евреем за фамилию. Впрочем, какой Карлсон еврей? Но нет, еврей-еврей, шептало что-то внутри.
Тем более что Карлсон праздновал Хануку целый год.
На занятиях в институте Карлсон путал кости и мышцы. У него самого мышцы вовсе были невидны: Карлсон был пухл и толст.
И вот однажды пришёл тот час, которого ждёт старшекурсник.
Новоиспечённых медиков распределяли по больницам.
В ночь накануне они шумной компанией отправились гулять по столице. Малыша вела под руку студентка с журфака, она была давней студенткой, не очень красивой, но практичной.
Журналистка решила, что диетолог составит её счастье - если не всё, так хоть финансовое.
Дешёвая водка лилась Москвой-рекой, и дело кончилось в Александровском саду. Они оскорбили кремлёвскую стену действием. Всё бы сошло с рук (неловкий эвфемизм), но одна студентка завизжала, когда увидела склонившегося из-за зубца часового. Мгновенно сад осветился, и их взяли, как они были - со спущенными штанами.
Девицы через три дня вдруг осознали себя санитарками в калужской больнице, а Малыш и Карлсон ещё неделю ждали разбирательства.
- А давай поменяемся фамилиями? - ещё в первый день предложил Карлсон. - Мне хорошо, да и тебе не плохо. Тебя ещё в Швецию вышлют… А я тут сам справлюсь.
Малыш недолго колебался, - хмеля в нём ещё было достаточно.
И когда охранник вызвал Карлсона с вещами, Малыш подхватил свой полиэтиленовый пакетик и выскочил вон.
- А ты, Пратасов, сиди, - мрачно сказал охранник.
Карлсон с улыбкой посмотрел на дверь. Теперь свидетелей не осталось. В тот же вечер он улетел прочь.
Прямо с тюремного двора, во время прогулки.
Это изрядно озадачило охрану.
Но мудрый начальник был не промах, и тут же вписал в список арестантов слово «секретный».
Так обычно делалось в те патриархальные времена, когда сидельца не полагалось показывать лишним людям. Так, один шведский дипломат из Будапешта просидел лет тридцать и был выпущен только, когда окончательно поверил, что он фотограф из города Торжка. И так это его разобрало, что он приехал в Торжок, женился там и умер - лет ещё через десять. В тамошней рюмочной, не достигая его шведского языка, никак не могли понять, что это он так ругается, когда напьётся. И вроде не матерится, но, видно, забористо разговаривает.
Итак, новый заключённый был секретный и фигуры не имел.
Несколько раз к нему в камеру приходили правозащитники и уныло рассматривали пустую камеру.
Им нечего было предъявить администрации: если ввергнутый в узилище диетолог фигуры не имел, то он не мог бороться, объявить голодовку или составить петицию.
Некрасивая журналистка стала признанным специалистом по этой истории и не реже, чем раз в месяц, публиковала в блоге новости из тюрьмы, а потом и из колонии.
Между тем, Малыш брёл по чужой ему Швеции. Он никому не смотрел прямо в лицо и различал людей по запаху. Пахло Макдональдсом и прочей быстрой едой.
Диета была чужда этой стране.
По запаху Малыш выбирал место для ночлега, причем норовил спать под деревом, потому что под деревом дождь не так мочит.
Он шёл, нигде не задерживаясь, и был тут никому не нужен.
