Рядом стояли лагерем красные лётчики - три самолёта на ровном поле. Карлсон упросил научить его летать, и это оказалось несложно.
«Красные самолёты будут летать быстрее чёрных», - говорил ему учитель, и Карлсон повторял эту фразу раз за разом.
Когда фронт передвинулся на восток, Карлсон запер комнату коменданта и передал ключ дежурному. Он улетел вместе с красной эскадрильей. Там, в Сибири, он стал коммунистом.
Потом, уже после войны, он летал на «фарманах» и «ньюпорах», поднимал в воздух «сопвичи» и «альбатросы».
Как-то, на спор Карлсон пролетел на «Илье Муромце» под Дворцовым мостом.
Наконец, началась история новых машин, и новых битв, сперва его послали в Китай, где он дрался с японцами. Потом он летал в Афганистане, и, наконец, попал сюда.
И, как везде, тут красные самолёты дрались с чёрными.
Команданте Карлос, как его звали тут, сидел у огня и грел руки. Но, оказалось, к нему приехал русский советник Карков, и они стали вспоминать колчаковский фронт.
Над ними тяжёлой листвой шелестели арагонские лавры.
- Нас всех убьют, - хмуро сказал Карков.
- Обязательно, - согласился Карлос. - Мы подписали контракт на тысячу лет войны и живыми нам не уйти.
- Ну, всё-таки прожить тысячу лет не так уж плохо. Боюсь, что в наших контрактах такое время не обозначено, - ответил Карков. - Но, главное, обидно, если нас не убьют враги, нас убьют друзья.
- А есть разница? - Карлос прищурился.
- Небольшая всё же есть. Одно дело, ты умрёшь в небе, а совсем другое - в подвале.
- По-моему, это всё равно.
Карков не стал дальше спорить. Он посмотрел в небо, на тяжёлые листья и задумчиво произнёс:
- Зелень лавра, доводящая до дрожи… Йося, ты ведь любишь стихи?..
- А ещё я люблю песни, - ответил команданте Карлос и негромко запел:
А он пушку заряжал,
Ой, ладо, гей люли!
И песню распевал,
Ой, ладо, гей люли!
Снаряд вдруг пронесло,
Ой, ладо, гей люли!
Башку оторвало,
Ой, ладо, гей люли!
Карков стал ему подпевать, и, наконец, они заголосили вместе, почти весело:
А он всё заряжал,
Ой, ладо, гей люли!
И песню распевал,
Ой, ладо, гей люли!
Политбюро
1. В Венесуэле случается землетрясение, и вилла кокаинового барона Жорже Амадуро лежит в развалинах. Сам Амадуро, придавленный балкой, рассуждает о смысле своей жизни накануне смерти, а рядом с ним находится русский спасатель. Он подбадривает раненого и, чтобы время текло быстрее, рассказывает венесуэльцу, что много веков назад стало известно: бессмертные люди есть, но в конце должен остаться только один. На этом и построена подлинная история советского Политбюро. Тайна эта находится за семью печатями. В кадрах пролога сперва показывают крупным планом свинью. Она печальна, потому что предчувствует свою судьбу в кинематографе. Затем на экране появляются поезд и новенькие теплушки, затем длинный барак в снегу, и, наконец, работает лесопилка (крупный план двуручных пил). Звучит музыка Анжело Бадаламенти.
2. В классе одной московской школы, накануне войны зарождается любовь русско-грузинской девушки Светы и ботаника Иосифа Карлсона. Света — дочь всесильного вождя, а Иосиф вырос в семье любавических хасидов, переехавших в Новый Иерусалим. Отец Иосифа - знаменитый комдив - только что репрессирован, а мать вышла замуж за чекиста. Брат Светы Яков — антисемит, но случайно влюбился в сестру Иосифа Лию. Иосиф, несмотря на то, что его отец расстрелян, поступает в ИФЛИ, а на летние каникулы едет в город Новосибирск, чтобы сочинить стихи о его строителях, но там ему открывается страшная тайна ГУЛАГа. Лия едет на дачу и там по ошибке вскрывает таинственный ящичек хасидов, запечатанный сургучом.
3. Из-за того, что ковчег хасидов вскрыт, начинается война. Иосиф становится военным журналистом, Света — любовницей Берии, а Лия, задержавшись на даче, оказывается на временно оккупированной территории. Яков, попав на фронт, по ошибке вскрывает чужой секретный пакет, запечатанный второй печатью, и тут же попадает в плен. Сталин назначает Жданова губернатором Ленинграда.
4. Яков твердо держится в плену, Лия вредит немцам в подпольной организации, Иосиф сочиняет военные стихи. Их, вырезанные из газеты, вся страна таскает в нагрудных карманах: «Смерть придет, у неё будут твои глаза». Сталин, забросив военные дела, лежит на ближней даче. Он открывает старую бутылку «Хванчкары», запечатанную третьей печатью, и не может уснуть. Перебирая в памяти убитых им членов Политбюро, недоумевает, почему их сила не перешла к нему.
