Здание Вовиного университета раньше было учебным центром какого-то военного института, и во дворе остались спортивные снаряды – лесенки, брусья. Из-за них Вова туда иногда ездит, чтобы фотографироваться на разных «качалках». Хотя у нас на бульваре сделали новые снаряды. Но там – старинные, облезлые, как выражается мама, – атмосферные. Ей очень нравятся Вовины фотографии на тех качалках. Она даже поставила себе на аватарку фотографию, где Вова подтянулся и застыл. На фотографии не видно, что Вова просто стоит на огромной старой деревянной катушке, зачем-то оставленной на площадке, и держится за брусья. Наверное, мама любит вот такого Вову – сильного и энергичного. Ей кажется, что он на самом деле такой, только немного ленится всегда быть в форме. Поэтому мама платит за Вовину учебу, лишь бы он хоть изредка учился.
Я вошла в школу в перемену, но в неудачный момент.
– Кулебина! – Таисья выросла передо мной горой, которую не обойти. Для того чтобы обойти такую гору, нужно быть не просто умным, а еще и смелым. А это, как известно, не про меня.
Я подняла глаза. Красивые черно-желтые серьги в форме переплетающихся змеек колыхались в своем ритме. А Таисья застыла. Но смотрела не на меня, а куда-то вдаль. Я осторожно сделала шаг вбок, но Таисья, по-прежнему глядя далеко и высоко, цепко взяла меня за плечо, так, что вырваться не было никакой силы. Да я и не стала вырываться. Я же покорная, трусливая овца.
Прекрасное настроение как-то быстро прошло. Из столовой невыносимо пахло жареной рыбой и щами, в гардеробе дополнительно воняло, как положено, носками, ботинками, духами, дезодорантами, гарью электронных сигарет. Таисья, зачем-то продолжая меня удерживать, громко разговаривала по телефону с мамой какой-то Оли, которая не умеет держать в руках ручку и криво рисует линии на контурных картах, рассчитывая на то, что учитель географии равнодушный и безответственный. А учитель географии ответственный и любит всех детей без исключения…
Мне стало как-то всё равно. И очень душно. Перед глазами поплыли зеленые огоньки, странно сдавило затылок, и ноги стали ватными. Таисья сильно накренилась вбок, и потом всё вообще пропало.
Я открыла глаза и не поняла, где я нахожусь, пока надо мной не склонилось лицо человека, которого я меньше всего хотела бы видеть – нашего фельдшера.
– Ну-с, – сказал он. – И что это значит? Что случилось?
Я молчала, потому что сама не знала, что случилось.
– А если укол сделать? Говорить будешь? Дурака валяла или как?
Он пододвинул к себе столик на колесиках и стал медленно выбирать какой-то инструмент, клацая и бренча щипцами, пинцетами, шприцами. Я закрыла глаза. Ну вот. Зачем я пришла в эту школу сегодня? Прошла бы мимо. Шла бы за Лелушем, куда он, туда и я, даже не зная, куда я иду…
– Э-э-э! – Фельдшер изо всей силы шлепнул меня по щеке. – Ты это, давай тут мне не надо!
Дверь открылась, и в кабинет вошли еще два врача, в синей форме, масках, с оранжевыми чемоданчиками.
Минут пять они выясняли у фельдшера, у меня и у Таисьи, которая тоже вошла вслед за ними, почему именно я упала и что было до того, мерили мне пульс, давление, делали быструю кардиограмму, щупали живот, смотрели горло, уши, оттягивали нижнее веко, просили надуть щеки и быстро выпустить воздух, поднять руку, ногу, проследить за ручкой, которой один из них водил туда-сюда, сказать, где я живу и как зовут обоих моих родителей, если они у меня есть.
Потом один врач вполоборота сказал:
– Выйдите все на минутку.
Поскольку Таисья посмотрела на фельдшера, а он на нее, и оба остались стоять, то второй врач открыл дверь и показал им на выход. Таисья неожиданно дружелюбно замахала рукой: «Да-да!» – и выплыла из кабинета.
А фельдшер медленно обошел кабинет, взял несколько предметов, в том числе зачем-то большой шприц, и только тогда тоже вышел в коридор.
– Беременна? – с ходу спросил врач, когда дверь закрылась.
Я даже не поняла, кого он спрашивает.
– Я говорю – не беременна часом? – Он неожиданно погладил меня по лбу и чуть спустил маску. Такой симпатичный взрослый человек, совсем не похож на врача…
Я помотала головой.
– Точно?
Я кивнула.
– А лет сколько?
Пока я думала, что сказать, второй спросил:
– Говорить умеешь?
Я опять кивнула и ответила:
– Пятнадцать. Почти.
– А что с ногой? – спросил симпатичный. – Удлиняешь?
Я кивнула.
Второй врач слегка толкнул первого, и я поняла, что главный – второй, а симпатичный, наверное, – медбрат.
– Разновысокость… это бывает… Болела в детстве полиомиелитом?
Я помотала головой. Я знаю, врач в больнице, куда мы ездили на консультацию, тоже спрашивал маму об этом.
– Ладно. В общем, с тобой всё в порядке. Больше гуляй на свежем воздухе, если такое повторится, надо сделать МРТ. Поняла? МРТ. Магнитно-резонансная томография. Скажешь родителям. С кем живешь? Мама-папа? Вместе живут?
Я два раза кивнула.
– Тебе трудно говорить? Или ты всегда такая?
– Всегда.
Я не хотела говорить, что раньше я была другая. Какая им разница? Раньше вообще всё было по-другому.
