На остальных уроках я и была, и не была. Что-то писала, даже отвечала, сделала тест по алгебре, легко, сдала его первой… Но при этом я была в другом месте, где есть он и я. Я хотела только одного – побыстрее оказаться рядом с ним.
Я вышла из школы, чуть замешкавшись в раздевалке, потому что никак не могла найти свой шарф, пока не увидела, что им обвязана решетка, отделяющая вешалки от коридора. Пока я развязывала десять или двенадцать узлов, которые кто-то добрый, не ленясь, завязал, ко мне подошла Нора Иванян и все-таки дала мне яблоко и несколько маленьких мишек-мармеладок. Она, наверное, долго держала их в руке, поэтому разноцветные мишки прилипли к яблоку. Нора шумно вздохнула и сказала:
– Я тебе напишу.
– Хорошо, – кивнула я, пытаясь сообразить, куда же мне деть липкое яблоко с мишками, не придумала и осторожно положила его на подоконник.
Мне не хотелось, чтобы Нора выходила вместе со мной – понятно почему. И я, одевшись и дойдя до двери с Норой, сказала: «Пока! Напиши!» – и бегом вернулась мимо удивленной охранницы, пробежала в куртке к лестнице. Я очень надеялась, что Нора не будет меня ждать.
Когда я вышла одна из школы, у ограды стоял велосипед. И рядом Лелуш. Он заметил меня не сразу. А Нора Иванян и Сомов с Плужиным, которые тоже почему-то не ушли, а крутились во дворе, – сразу. И с разных сторон они пошли ко мне. А я быстро, как только могла, побежала к Лелушу.
Он взял мою сумку, повесил себе на плечо – его желтая сумка была прикреплена на велосипед, крепко ухватил меня за руку, другой рукой повел велосипед, и мы пошли прочь. Я слышала, как что-то проулюлюкали мальчики, но мне было совершенно всё равно. Что подумала Нора, я не знаю.
Мы шли по дворам, у него тренькал и тренькал телефон, но он не вынимал его из кармана, а просто держал меня за руку, улыбался, ничего не говоря. Я чувствовала тепло его руки, видела его улыбку, смотрела на него, и ничего больше не хотела. Только чтобы не заканчивалась эта минута, чтобы он не отвечал по телефону, чтобы ничего не спрашивал и не говорил.
– Я что, приехала в Москву, чтобы полы мыть? И чтоб на меня гавкали?
Я услышала, что тетя Ира, сказав это, то ли засмеялась, то ли громко расплакалась. Поскольку мама в ответ сказала: «Крокодиловы слезы!», я поняла, что расплакалась, и сейчас она будет долго плакать, как было уже несколько раз, а потом пойдет за вином. Тетя Ира не настоящая пьяница, она пьет только с горя, она сама так говорит, а настоящие алкоголики пьют, потому что уже не могут не пить, у них больные клетки, они требуют алкоголя. А у тети Иры болит душа.
Мне нужно было дождаться, пока они уйдут с кухни, потому что там на батарее сушилась моя шапка. И постараться как можно незаметнее улизнуть. Иначе мама будет задавать много неудобных и неприятных вопросов, наставлять, брать с меня слово и вообще смотреть с подозрением и недоверием. Раньше мне просто было обидно, потому что я ничего особенно не скрывала. А теперь я не хочу, чтобы мама что-то поняла или заметила. Например, что я самый счастливый человек на земле. Или что у меня немного распухли губы, потому что вчера мы целовались целый вечер, и мне это не надоело. Или что у меня появился новый телефон. Старый я выкладываю на видное место, и на него можно по-прежнему мне звонить. Но у меня теперь есть возможность каждую секунду быть на связи со всем миром, а главное, – с ним, потому что он подарил мне смартфон, в котором есть Интернет, а значит – есть связь с
Я знаю теперь точно, что его по-настоящему зовут не Лелуш, у него очень красивое и необычное имя, которое означает на его языке «храбрый». Но мне нравится так его называть, я привыкла, и даже он сам говорит, что теперь это его еще одно имя, тайное, которое знаю одна я. Имя нежное и быстрое, как он сам. Ле-луш…
Я по-прежнему о нем почти ничего не знаю. Знаю только, что его маму зовут Оуюннавч (это невозможно произнести и тем более запомнить, но я записала и, конечно, запомнила) и что она живет не в Москве, потому что однажды он сказал, что должен послать ей посылку. И тогда я спросила, как ее зовут. Чем занимается его отец, я тоже не знаю, хотела спросить, но не решилась, потому что вижу, что сам он не заводит разговоры о родителях совсем. Еще я теперь знаю, что шрам, который идет у него по всей спине, – с самого детства. Он очень рано научился ездить на лошади, в пять лет. И однажды лошадь его сбросила, а он зацепился ногой о какой-то ремень, он нарисовал мне лошадь и ремень, и себя, как он упал, потому что объяснить не мог. И лошадь еще долго тащила его по земле, и об острые камни он так сильно распорол спину. Рана давно не болит, но шрам не прошел.
