– Да она не перетруждается! – ответила мама за меня. – Выпишете массаж?
– Конечно. Только с разрешения терапевта, кардиолога и гинеколога, у нас такой порядок.
– Ага, – легко кивнула мама.
А когда мы вышли из кабинета, показала врачу язык и пробормотала:
– Конечно, будем мы ходить по всем кабинетам, есть у нас время на это!
Она смело прошла в кабинет массажа, о чем-то там поговорила с массажистом и, выйдя, сказала мне:
– Вот и все разрешения! А то смотрите какой – два дня работает в поликлинике, порядки будет свои устанавливать! Потом все подпишут! Так-то!
Я не знала, как именно меня должна была осматривать гинеколог, но очень обрадовалась, что не надо туда идти с мамой.
Мы шли домой пешком, новая стройка перегородила еще два двора, и мама повернула к дому, где мы встречались с Лелушем.
– Нет, не пойдем там! – попробовала заупрямиться я.
– Почему? – удивилась мама. – Так же короче.
Когда мы сравнялись с подъездом, куда я столько раз забегала и выходила уже совсем другим человеком – полным чего-то, что не опишешь никакими словами, у меня сильно-сильно заколотилось сердце.
– Кристина! – Мама, которая что-то спросила у меня, дернула меня за рукав. – Ты что, спишь на ходу?
Я помотала головой.
– Я спрашиваю, тебе нравится кто-то в классе?
Я осторожно взглянула на маму. Почему она именно сейчас решила это спросить?
– Молчишь – это «да»? Или «нет»?
– Нет, – честно выдохнула я.
– Ну вот, я так твоему отцу и говорю. А он мне всё советует – спроси у нее, она какая-то сама не своя. Что они понимают, правда, мужчины? В нашей тонкой душевной организации.
И мама начала разговор о том, что любовь есть во всём, и что любовь ко всем – это Бог, потому что Бог это и есть любовь, что надо любить Бога больше всего на свете, что Бог нас любит и посылает нам испытания и беды, бедность и болезни, чтобы мы становились лучше и лучше.
Я еще немножко послушала и перестала. Я чувствую, что где-то здесь неправда, но не знаю в чем. И поговорить об этом не с кем.
Я пробовала говорить с Норой Иванян, потому что она тоже христианка, хотя крещена в Армении, ее родители очень давно оттуда уехали, но в прошлом году на каникулах специально возили Нору в старинную церковь в Эчмиадзине, где ее крестили в армяно-григорианскую веру, которая возникла раньше православия. Поэтому Нора носит большой золотой крестик с фигурой распятого Христа и армянскими буквами сзади, аккуратно снимает его на физкультуру, чтобы случайно не оборвать. Но говорить о Боге она не любит, потому что в него не верит.
Нора говорит, что если бы Бог был, то он обязательно сделал бы так, что ее папа, очень хороший музыкант, нашел бы работу, которая могла бы их прокормить. А так он работает кладовщиком, на большом складе в Подмосковье, получает и выдает товары оптом, автозапчасти. А когда никого нет, играет там на гобое. И зарабатывает достаточно денег, чтобы снимать квартиру для Норы, ее мамы, младшего брата и самого себя. А игрой на гобое много не заработаешь. Раньше он работал в музыкальной школе и училище, но потом из училища его уволили, потому что не так много студентов хотят играть на гобое, и денег стало совсем не хватать.
Нору не заставляют ходить на службу в армянскую церковь, поэтому ей легко не верить в Бога. А если ты веришь, но немного не так, как тебя заставляют, или иногда веришь, а иногда нет, и постоянно ходишь в церковь, вот как я, это очень трудно. Как будто я постоянно вру и перед всеми виновата. Хотя я ничего плохого не делаю. Разве я виновата в том, что не могу верить, как моя мама?
– Мама, ты правда любишь Бога?
– Что? – Мама, увлеченно говорившая что-то до этого, осеклась. – Что ты сказала?
– Ничего.
Мама всё равно ничего мне не скажет. И какая мне разница, любит ли мама Бога и что такое любить Бога на мамином языке. Какая разница, если я не знаю, где Лелуш, почему у него выключен телефон, почему он не пишет мне ни одного слова. Какая разница, если я совсем не хочу есть и мне вообще больше ничего не хочется. Только лечь, отвернуться от всех, и чтобы меня не трогали. Вдруг стало всё равно. Как в старом фильме, сказке, которую я смотрела раз двенадцать или больше в детстве, на каникулах, потому что у нас был такой диск, а Интернета тогда на даче не было. И там главная героиня, заколдованная, всё повторяла: «Что воля, что неволя, всё одно…» Не знаю, что со мной случилось, наверное, это оттого, что мы прошли с мамой мимо этого подъезда.
– Кристиночка… – Мама обняла меня. – Что с тобой? Ты переживаешь из-за своего уродства? Бог нам всем воздаст. Он обязательно наградит тебя.
Как сказать маме, что каждое слово, которое она говорит – не то? Не! То! Даже мое имя – не то! Я постаралась идти спокойно, не смотреть на маму, ничего не говорить.
– Как говорил преподобный Ефрем Сирин? Помнишь? «Смиренный не знает ни досады, ни лукавства, но с простотою и непорочностию служит Господу во святыне»! Ну! Что же тут непонятного? Вот сейчас придем на службу, и ты, пока не началось, стой и читай молитву о смирении. Знаешь ее наизусть?
Я на всякий случай кивнула. Вдруг не будет спрашивать?
– Начинай тогда.
