Порой – в самых пристальных, засматривающихся стихотворениях – он кажется вернувшимся Одиссеем, но, в отличие от Одиссея, он никуда и не уходил. Его возращение – скорее попытка возвращения цельности миру, возвращения формы, пластичной связанности мира-континуума, каким он еще видится в светописи столетней давности.
В поэзии такая форма в большой степени утрачена (и это не имеет никакого отношения к искусственному противопоставлению верлибра и «традиционного», или «формального», русского стиха – корни бесформенности глубже, но об этом следует говорить отдельно). Есть поэты, распада будто и не заметившие, они проехали эту станцию ночью. Стариковский к ним не относится: совершенно очевидно, что он потерю формы не только сознает, но и пытается преодолеть изнутри – изнутри самой этой потери, может быть, интуитивно, и точно что искренне: взгляд его и его высказывание организуют бесформенное и раздробленное как есть, дробность мира парадоксальным образом становится ее связующим принципом, законом, прообразом формы, ее нарождающимся звуком.
Ирина Машинская<p>Часть первая</p><p>«говорить на кровельном, пригородном, с накипью…»</p>говорить на кровельном, пригородном, с накипьюржавчины, одноярусном, снегоуборочном, –тусклым наклоном лестницы,легкостью алюминия.речь – это бедная вещь шерстяная,носи её вместо варежек, шапочкилыжной, обмотай свое горлословом дальнего следования.<p>«так голоса плывут…»</p>так голоса плывут,как тишина в ведре,и серый день скользитпо ободу его.по образу егонад бельевой доской,здесь тоже всюду жизнь,и рукава чадят.здесь тоже мятый воскпустых воротников,а пена – это песнь,и боратынский – бог,и нет других богов,которые себявместили бы в себеи выстояли надзрачком слепой воды,как этот талый снег,выслаиваясь вслухи вечерея вдаль.<p>«ловец шагов, глодатель холодов…»</p>ловец шагов, глодатель холодов,обозреватель кровель, клочьев дыма,автомобилей, льющих ближний светпо дождевым обочинам, по стенам,асфальт, асфальт, ты мой щербатый брат,я тоже в трещинах лежу и вижукривую шляпу мусорного бака,сутулое, как над пустым столом,склонившееся небо и ржанойфевральский воздух, хоть ножом отрежьили культей фонарной.<p>«где утром черный снег лежал…»</p>где утром черный снег лежал,там хлюпает вода земли,как незаконченное что-то,а мне законченной не надо,я шерсть люблю и запах шерсти,и напряженное вниманьепитомицы, скулящей вверх,где между влажными ветвямивисят, как глиняные чаши,вороньи гнезда.<p>«голос птицы, порхнувшей насквозь…»</p>голос птицы, порхнувшей насквозь,легкие звенья, пытливые линзы льда,шепот подошв, всходит н'a гору ржавчинаодноколейки. лестница, только держись,злая собака летит по ступеням, –отпрянуть, взобраться на замшелый валун,человек – это то, что не рвется,пока не порвется совсем. хорошои неветренно здесь, подвывает весна,и на рыхлом снегу, шелудивая, пуститслюну, и качается солнце, как вальс № 2,до слезы пробивая тебя, до слезы.<p>«я в лес вошел, и был он внятен…»</p>
