А петух Петька каков! На заборе никогда не кукарекает, а только на крыше. С самого конька как гаркнет во всю моченьку – куры со страху приседают, а потом крылья свои огромные расправит и вниз орлом бросается, зелёными и красными перьями, как Сирин сказочный, на солнце сверкает. А может, он и есть Сирин, только в петуха заколдованный?
Дворики вы мои, Дворики!..
В тот день, когда Егорий белых лебедей увидел, твёрдо решил уйти из Москвы домой. Но прежде стены в храме расписать надо. Нельзя дело на полпути бросать, артель и Никодима подводить.
Лука с подмастерьями уже всё, что надо, в торговых рядах купили и на телеге во двор привезли, а 150 бочек старой, десятилетней выдержки извести купцы из далёкого Ростова доставили.
Все покупки Лука в свою хозяйственную книгу старательно записал:
«Из шубного ряда за выделанную овчину для протирки левкаса дано 3 алтына 2 деньги.
За бакáн тёмно-красный из голландского жука кошени́ль дано 11 рублей 17 алтын 2 деньги.
Было куплено к стенному письму 300 штук свежих яиц. Денег дано 56 алтын.
Куплено на 100 кистей щетинных свиной щетины 15 фунтов по 6 алтын 4 деньги и на тонкие 74 кисти хвостов беличьих четверть».
Зáгодя, пять недель назад, лён замочили и растрепали на волокна, а теперь в жгуты его скрутили и нарубили мелко. Без льна известковый левкас растрескается.
Тогда же во дворе в больших ямах – твори́лах – смешали известь с водой, песком и льном и каждый день деревянной лопатой перемешивали.
А Никодим работу меж мастерами распределил.
– Мирон! Возьми Гришку и Ондрюшку, и сбивайте леса под самый купол. Да гляди у меня, чтоб крепко было! Не дай Бог, кто сверзится, не жди пощады тогда.
– Вот привязался-то! – ворчит Мирон. – Уж и так надвое разрываюсь, а он всё талдычит, почему не на четверо.
– А ты, Егорий, с Истомой и Никифором берите полутесовые гвозди и меж кирпичей нечасто вбивайте, да чтоб шляпки на два пальца от стены отстояли.
– Зачем это, Истома? – тихонько Егорий спрашивает.
– Да чтоб левкас со стены не сползал.
Наконец через неделю, когда левкас в творилах поспел и леса под купол поднялись, приказал Никодим опять всем в бане грехи смыть и в чистом прийти.
Утром, когда артель собралась в храме, Никодим, помолившись, приказал:
– Начинайте, с Богом, левкасить. Да не забудьте стену водой облить, а то не пристанет.
Принялись мастера с самой верхотуры, с купола, стену ковшами поливать и левкас толстым слоем класть, железными лопаточками разглаживать. Когда первый слой высох, велел Никодим краскотёрам краски творить.
На больших гладких камнях смешивали они сухие краски с водой и желтком и растирали много часов.
На третий день забрался Никодим на самый верх, в купол, и кричит оттуда:
– Подымайте сюда три лохани левкаса! Да аккуратно ступайте: больно шатучие леса Мирон сработал!
– Да держится ведь! – огрызается Мирон.
– Как корова на седле, – сердито ворчит Лука. – Ну-ка посторонись!
Втащили тяжёлые лохани наверх.
– Кладите второй слой потоньше и в два моих роста, более не надо.
– А почему так мало? – удивляется Егорий.
– Потому, что писать только по мокрому можно. Краска с известью свяжется, будет прочно и вечно. Сколько успеешь сразу написать, столько и клади левкаса. А по сухому писать станешь – всё отвалится.
Как только купол залевкасили и овчиной до блеска загладили, Никодим, не мешкая, знаменить начал. Смело и скоро огромный лик Христа одной линией жидкой красной краской нарисовал.
– Наводи, Егорий, графью ножом. Да не стой ты столбом! Сохнет же! До обеда записать надо, – торопит Никодим.
Прорезал Егорий в мягком, как тесто, левкасе линии по рисунку, а Никодим санки́рь составил – краску зеленовато-коричневую, для лика и рук.
– А не темноват лик-то будет? – осторожно спрашивает Егорий.
– Так я его потом охрой и белилами высветлю! В стенописи, запомни, завсегда от тёмного к светлому идти надо. Эх, кабы и в жизни так было, – вздыхает, – тёмного бы поменьше, а светлого побольше. Не идёт у меня из головы, что царь с Новгородом сделал. Кочевники дикие и то так не лютовали… Ну, погоди, ирод, – яростно шепчет, – проклянёт тебя ужо Господь! Скоро, скоро в аду сатанинском корчиться будешь!
Полосанул кистью сильно в последний раз, как черту под приговором поставил, и отошёл в сторону. А из купола на Егория такие страшные глаза, чёрные и яростные, глянули, что отпрянул он в смятении.
«Если на меня Господь так глядит, – крестится, – то царю-душегубу лучше и не входить сюда. Испепелит!»
Всё жаркое лето расписывали мастера высокие прохладные стены, крутые своды, арки и паруса храма.
