– Хорошо. – Неприятно выдавать ей такой формальный ответ, но на большее я не способен. Молчание затягивается, становится неловким, и тут снаружи доносится грохот ударных, такой громкий, что гремят медные кастрюли и сковородки на стенах.
– Похоже, Камила приехала, – говорит Адам. Катерина дарит ему искреннюю улыбку, будто каждое его слово для нее важно. – Мне пора, мам. – Он целует ее в щеку.
– Джулиан? – Катерина протягивает руку, почти касаясь моего плеча. – Тебе всегда здесь рады.
Я киваю и выхожу вслед за Адамом. Вижу в окно гостиной, как старшие ребята выгружаются и разбегаются по лужайке… и только теперь понимаю: на концерт мы идем не вдвоем.
Пока Адам сражается со своей курткой, я захлопываю заднюю дверь. Датчик реагирует на движение, и включается свет.
– Эй. – Адам подталкивает меня во двор. – Ты чего?
– Прости, но я не могу пойти. Спасибо, что пригласил. – Делаю еще шаг, но Адам загораживает мне путь.
– Почему? – Он поворачивается за моим взглядом и видит эту кучу чужих людей. – Мои друзья клевые.
В этом-то и дело. Они клевые, а я… это я. Вечно не знаю, что сказать. Скоро Адам и сам в этом убедится.
– Пошли, я тебя представлю.
Какой кошмар. Зачем я вообще сюда пришел?
Мне так неловко, что сложно описать словами. Нет, они приятные ребята, но я не знаю, что сказать. Ну почему у меня не получается то, что другие делают, вовсе не задумываясь?
После долгой и не совсем удобной поездки в машине девушки по имени Камила все хватают одеяла и присоединяются к огромной толпе на поле. Меня еще слегка мутит, а от громкой музыки начинает болеть голова. Адам с друзьями болтают, смеются и пихаются, точно дети или стайка щенков. Неловко наблюдать за теми, кто так хорошо знает друг друга, сидишь, словно чужак, заявившийся на День благодарения.
Адам исчезает в толпе, и становится еще хуже.
Несколько минут спустя кто-то спрашивает, где он. Высокий светлый парень по имени Чарли говорит:
– Сам как думаешь? Да носится по полю как белка чокнутая.
Все кивают, будто прекрасно его поняли. Чарли замечает мой взгляд и хмурится. Я ему не нравлюсь – неудивительно, но все равно неприятно.
Я сижу на траве, подтянув колени к подбородку, и пытаюсь согреться, пока остальные сидят на одеялах и болтают. Наконец, Адам возвращается, подходит ко мне, но вскоре снова убегает, улыбается, болтает и подпрыгивает на ходу.
Темнеет, и температура падает. Вскоре я так замерзаю, что начинаю трястись.
Внезапно рядом садится фигура, завернутая в одеяло. Небо уже черное, наверное, она не заметила меня. Сейчас увидит и сразу отсядет.
Ничего подобного. Она смотрит прямо на меня и говорит:
– Сто лет тебя не видела.
– Не видела? То есть… ты меня помнишь?
Когда я жил у Адама, Эмеральд иногда к нам приходила. Носила только платья и была красивой, как ангел или чья-то мама. Помню, как мы гуляли вдоль сине-зеленого озера и Эмеральд что-то говорила про мои сине-зеленые глаза. Каждый раз, когда я уставал, Адам присаживался, чтобы я мог залезть ему на спину, а когда уже снова мог идти, то шел между ними, держа их за руки.
– Конечно, я тебя помню, – отвечает Эмеральд. – Ты же был как младший братишка Адама. – По ее лицу пробегает какая-то тень. Наверное, я что-то не так сделал или сказал. Мы сидим, молчим. Вот сейчас она встанет и уйдет… Но Эмеральд улыбается и говорит: – Я рада, что ты пришел.
После концерта суббота и воскресенье проходят в тишине.
Понедельник похож на все прочие понедельники. Словно я сижу на дне бассейна и слушаю сквозь толщу воды, как наверху живут люди.
Во вторник я вижу Адама, и наконец тишина нарушается, я могу дышать. Но несколько кругов по школе, пара минут во дворе – и все кончено.
Затем следует долгая невидимая среда и еще более утомительный четверг.
В ночь с четверга на пятницу я просыпаюсь и вижу в дверях темный силуэт. Иногда, когда я пугаюсь, кажется, будто мне что-то мерещится.
Я нахожу фонарик, зажигаю его и говорю:
– Рассел?
Тишина.
Но это точно Рассел. Его глаза полны непонятных эмоций. Мы молча смотрим друг на друга, потом он разворачивается и уходит.
И вот приходит пятница, и мы с Адамом снова бродим по коридорам. Он бурлит энергией, улыбается измученным учителям, а у меня с каждым шагом все больше сжимается желудок. Хоть бы это не заканчивалось! Хоть бы мы так и кружили по школе. Я так боюсь расстаться с ним, что самому неловко.
Адам смотрит на меня и забирает из моей руки смятый лист бумаги. Мы оба кривимся при виде оценки. Я предпринимаю слабую попытку забрать эссе, но Адам читает на ходу – не лучшая затея, он и без того часто спотыкается.
– Вы пишете эссе по естественным наукам?
Я киваю.
– Странно. – Он переворачивает лист и вздрагивает. – А вот это уже просто зло. – Так понимаю, увидел приписку мисс Уэст в конце. – Я думал, они не могут снимать баллы за правописание.
– Почему?
– У тебя дислексия. Тебе разве не полагаются… как их там… послабления?
– Нет. Не думаю. У меня больше нет дислексии.
Он с подозрением рассматривает мою работу.
– И у тебя больше нет дополнительных занятий по чтению?
– Нет.
– Может, доктор Уитлок тебя проверит.
