Рыжеусый взмахнул бичом. Лошадка, всхрапнув, испуганно рванула бричку в сторону и встала. Тотчас справа затрещали кусты, и на расстоянии вытянутой руки Генри увидел перед собой две оскаленные конские морды, накренившуюся коробку фургона и странно знакомую спину приземистого человека в мятой шляпе и добела выцветшем балахоне. Однако приглядываться было уже некогда. Упав на локоть, Генри подобрал под себя ноги и встал на колени. Заметив, что внимание обоих солдат целиком поглощено протискивающимся мимо них фургоном, он проворно вскочил на ноги и выпрыгнул из брички.
Отчаянный возглас догнал его уже в воздухе.
— Сынок!..
Прыжок был удачным: приземлившись, Генри устоял на ногах. Но метнуться за ствол каури, как было задумано, он не смог: звук отцовского голоса внезапно лишил его воли. Оглянувшись, он увидел растерянное и радостное лицо старого Сайруса Гривса, который, стоя на облучке фургона, протягивал к нему руки.
— Отец… — хрипло пробормотал Генри, через силу сделал шаг от дороги и тут же свалился на землю, сбитый подножкой. Усатый возница, пыхтя, навалился на него, второй солдат мешком сползал с коня. Все было кончено. Побег провалился.
— Господин чиновник! Да что же это такое?! — раздался плаксивый голос Гривса-старшего. — Мой сын! Ведь это мой единственный сын!..
— Проезжайте! — судя по всему, Гримшоу был вне себя от злости. — Тем хуже для вас, старый осел!.. Ваш сын — изменник, слышите, вы?! Убирайтесь!
— Господин комиссар!.. Умоляю вас…
Зажмурившись, Генри с тоскливым отчаянием ждал, когда кончится мучительный для него диалог. Если бы он мог заткнуть уши… Только бы не слышать этих всхлипываний, этих униженных мольб. Скорее, скорее бы он уезжал…
— Генри… Сыночек…
Он приоткрыл веки. Отталкивая белесого солдата, Сайрус Гривс пытался приблизиться к нему. Лицо старика тряслось от горя, морщины мокро блестели.
«Мой отец… отец… отец…» — застучало у Генри в мозгу. Горло сдавило, к глазам прихлынули слезы.
— Уходи! Уходи, отец! — задыхаясь, выкрикнул Генри и, чувствуя, что последние силы оставляют его, стал биться головой о ремни на груди опешившего усача.
— Да он сумасшедший! — как через одеяло, услышал он удивленный голос Гримшоу.
состоящая из двух писем
Письмо первое. Передано через подкупленного надзирателя заключенному Оклендской тюрьмы Генри Гривсу.
«Январь, 16 дня, 184… года.
Дорогой Генри!
Весьма обрадован открывшейся возможностью передать вам эту записку: мистер Сайрус Гривс, ваш отец, оказывается, способен добиться всего, чего пожелает. Вот только с вашим освобождением у нас обоих ничего пока не выходит, хотя бумаг исписан целый ворох.
Буду откровенен: я не надеюсь ни на милость королевы, ни на снисхождение губернатора. Пожалуй, не помогут и деньги вашего отца. Простить покушение на Гримшоу вам еще могли бы, но участие в войне на стороне маори — ни за что. Однако духом вы все же не падайте, потому что петиции петициями, а друзья друзьями. Люди, которым вы дороги, сделают все возможное и невозможное, чтобы спасти вас от австралийской каторги. Так что ждите, время у нас есть. Прошло всего лишь полтора месяца, ответ же из Лондона придет не раньше, чем через год. Сложа руки мы, будьте уверены, сидеть не будем.
Но не стану томить вас и поскорее скажу о том, что вас, безусловно, волнует больше всего. Успокойтесь: с Парирау все благополучно. Как и я сам, она живет на ферме вашего отца. В первые дни после смерти Тауранги и вашего ареста я опасался за ее рассудок, но сейчас девушка вполне здорова, хотя веселой, естественно, ее не назовешь. Учу ее английскому, сам же с ее помощью зубрю язык маори. Парирау помогает мне собирать растения, и меня поражает, что она знает и может назвать любую травинку. С каждым днем наши с ней беседы становятся все длиннее и содержательней — в отличие от меня, чужой язык ей дается очень легко. Однако я не вправе скрыть от вас огромной нравственной перемены, которая произошла в этой девушке. Не знаю, понравится это вам, Генри, или нет, но в своей любимой вы не нашли бы сегодня той мечтательной и восторженной девушки, вместе с которой вы некогда — помните, Генри, вы сами рассказывали мне об этом? — грезили о пасторальной жизни на благополучных островах, где люди не знают, что такое войны, жестокость, насилие и прочее. Увы, Парирау сейчас не помышляет о тихом счастье. Она все так же любит вас, Генри, но жить одной лишь любовью к вам она уже не сможет никогда. Вспомните Тауранги — сейчас она похожа на него в своей неистовой готовности бороться и умереть за свою родину, за свой народ. Не представляю, что станет с Парирау, если вы когда-нибудь увезете ее с берегов Новой Зеландии. Это все равно что сорвать растение, оставив его корни в земле. Поверьте мне, Генри, я не преувеличиваю ничуть — Парирау и страна Аотеароа неразделимы. Так что заранее привыкайте к мысли о несбыточности ваших идиллий. Если, конечно, вы уже сами не отказались от них.
