— Огненные врата понизу круглы и наверху круглы, — взволнованно и торопливо проговорил Завид. — Купальским зельем порасти должны…
— Ну-ка, кто на ногах потвёрже стоит, — сказал Дарко, вынимая из-за пазухи травы. — Примотайте, что ли.
Ёрш их бережно взял, подвязал к рябинкам. Ещё раз припомнили, что нужно — вот уж будто всё есть, одна птица только и осталась.
Завид её вынул из мешка, держит, а она и не бьётся, спокойно глядит. Пчела ей лапы спутывает, а птице будто и ничего. Вот уж к рябинкам её поднесли, тут она как рванётся! Крыло выпростала, хлопнула им, шею выгнула, пальцы клюёт.
— Уйдёт, уйдёт, держи! — тревожно вскрикнул Невзор.
Зажмурился Завид. Крыло его по лицу бьёт да слепит, он его ловит, прижимает ладонью. Птица щиплет пальцы, клюв у неё остёр да крепок. Был миг, выпорхнула она, да лапы-то спутаны, и Пчела тонкую бечеву держит, не пускает. Только раз и махнула птица крылами, вскрикнула, и схватили её. Тут и Ёрш подоспел, за длинный хвост поймал, за шею взял.
Стали они птицу к рябинкам привязывать. Закричала она, застонала тоскливо, да вот умолкла, всё поняла. Висит головою вниз, уж не бьётся, сама будто притухла. Перо золотое блестит, а прежнего света нет.
— Ну, доделывай, — проворчал Невзор и отвернулся. — Или стоять собрался, покуда вода не уйдёт?
— Нож мой возьми, — сказал Дарко, протягивая нож. — Я наточил, чтобы, значит…
И не договорил, умолк. Да что договаривать, всё и так ясно.
Взял Завид нож, подступил к птице. В последний раз припомнил, что говорил колдун: вот будто и врата огненные не на земле, не в небе, сверху круглы и снизу круглы, купальским зельем поросли. Птицу прирежет, тут они и погаснут.
Надобно ещё, чтобы в двух обликах его кто принял да полюбил. Завид прежде думал, одна мамка его полюбит всяким.
А посудить, так он ведь счастливец, Умилу встретил. Где-то она ждёт, тревожится. И Добряк не раз выручал, нынче и вовсе заместо него вызвался к колдуну на службу идти. Да вот и Невзор пожалел приблудного мальчонку, и Дарко с ним со всяким возился — ни человека, ни зверя не покинул, не отвернулся. И Пчела — Завид его про себя за трусость корил, да Пчела-то ведь только за-ради него в Белополье и ехал. Мог и дома остаться.
Что там, даже и Ерша совесть заела, а ведь мог бы смолчать, в стороне отсидеться, о прежней его вине никто бы не прознал. Даже и Ёрш на помощь пришёл, чтобы проклятье снять. Всё за-ради этого мига…
Занёс нож Завид, взял птицу за шею. Она моргнула, да и прикрыла глаза тонкою плёнкой век, только чуть трепыхнулась. Уж коснулся он её ножом, да застыл, стоит.
— Чего тянешь? — поторопил Невзор. — Дождёшься, что кто-то поедет по дороге. Сколько возиться-то можно, доделывай!
Решился Завид, опять занёс нож. Сердце сжалось, к горлу подкатило. Примерился он, да и резанул.
Стоит, голова пустая да лёгкая, будто и мыслей не осталось, а в ушах звон. И сквозь этот звон будто издалека слышатся крики:
— Что ты сделал то, зачем? Дурень!
Птица на рябинках сидит, клювом разрезанную бечёвку с лапы снимает, на Завида чёрным глазом косится.
— Ты уж прости, — говорит ей Завид. — Ты ведь в моей беде не виновата, не хочу я твоею волей за свою платить. И так взаперти насиделась. Лети себе, сыщи дом! Уж верно, моё проклятие и иначе можно снять.
Ахают мужики за спиной, да он только на птицу глядит. С ними после поговорит.
Упала бечёвка, заколыхалась в воде. Расправила птица крылья, взмахнула ими, и такое сияние разлилось окрест, будто солнце на землю спустилось. От крыльев, от хвоста золотые лучи потекли — распахнулись крылья в полнеба!
Попятился Завид, глядит, жмурясь, глаза руками прикрыл. Взлетела птица, огнём горит, её уж и не разглядеть. Сама-то была махонькая, а теперь от света кажется, будто велика. Пронеслась она над рекой огненным вихрем, искры рассыпала, да и умчалась к Синь-озеру. Вот уж искры погасли и день посерел.
Глядит Завид ей вслед. И радостно ему, и обидно. Он будто чего-то ждал — что она ещё пролетит над ними, что запоёт, что перо уронит, — да птица улетела, и только.
— Вот так, значит, решил? — сурово произнёс Невзор. Не понять, ругал или нет.
— Ежели так показалось лучше, то оно будто и верно, — вступился Дарко. — Цену-то, вишь, и самому платить, грех на душу брать, дале с этим жить. Один сумеет, другой нет. Руку, ногу переломишь — сживётся, а душу переломишь, не сживётся.
Ёрш глаза отвёл, смолчал. Он-то лучше других знал, каково жить с этаким грехом.
Домой они ехали молча. Вздыхали, не без того. То один, то другой глядел на осиротевшую клетку и брошенный в ней мешок.
— Ничего, — сказал Дарко однажды, — мы ведь не знаем, что бы с того было. Проклятие, может, и не вышло бы снять. Такую птицу изведёшь, может, и беду на себя накличешь!
Слова его упали в пустоту. Никто не ответил.
Кое-как по раскисшей дороге добрались они до дома. Горазд выглянул на шум, да так и выскочил за порог, сам рад-радёшенек, беззубым ртом улыбается.
— Воротилишя! — приговаривает, руками всплёскивает. — А волчонок-то наш парнем — что же, вшё удалошь?
