«Да ведь сыро!» — хотел сказать ей Завид и не смог. Носом её толкнул — не встаёт! — да и сам растянулся рядом.
Небо над ними плывёт, летит куда-то с перелётными птицами, и у края его качаются ветки сосен.
— Я ведь тебя как увидала тогда, испугалась, — говорит Умила. — Да не тебя, а сердца своего. Оно будто помертвело, да как заколотится, что дыханья не стало — сроду со мною такого не было! И будто бы глядела на тебя да глядела, а будто бы и не могу. Сердце бежит, я бегу… После ты мне всё снился. Поутру думаю: нынче поговорим, — да вижу тебя, и опять бежать хочется, иначе не то скажу.
Говорит, сама в небо глядит. И волк на облака уставился, кверху брюхом лежит, лапы поджал. Уж так жалеет, что не в человечьем облике — словами не передать.
«А ведь я-то ждал, — хочет сказать. — Ждал, когда за руку взять смогу, как сознаюсь, что ещё тогда, на ярмарке, за доброту свою ты мне в сердце запала. Как жив остался лишь за-ради тебя, как зимою счастлив был. Да речь-то не заготовил, так по-дурному всё и вышло».
— У-у-у, — скулит тоненько.
Да такая самого взяла досада, что лапами взмахнул, неуклюже на брюхо перевернулся и морду спрятал. Умила ему сердце открывает, а он — экий неловкий, выть ещё вздумал…
А она смеётся, по загривку его треплет:
— Потешный ты!
После подбородком на кулачки опёрлась и говорит с жаром:
— А ведь ежели б я могла медведицей обернуться, бродили бы мы с тобой по лесу плечом к плечу. Глядишь, и тебе бы не так досадно было. Да только мой дар всё не проснётся, и батюшка не говорит, отчего это так. Может, мне и вовсе не передался тот дар!
Волк фыркает, медведицей её и представить не может. Да и боязно ему: а если охотники? А если, хуже того, люди прознают, кто она такова? Добряк недаром таился, правды о себе не открывал, старые побратимы только и ведали.
Волк и сам от людей прятался. Подумать, так вроде и хозяин уже не объявится, зверя себе не затребует, да и зло на него один Ёрш держал, теперь примирились. Только если люди заметят волка, скажут на цепь посадить, во всякой беде винить станут. Куры, гуси пропадать начнут, скотину хвори возьмут — чья вина, если не волчья? Тут уж хоть на цепи сиди, всё одно виноват останешься.
А прознают, что он человек, выйдет и того хуже. Всякое могут надумать. Ещё скажут, волколак, у страха-то глаза велики. А испуганный люд на расправу скор — и самого убьют, и Невзору подворье спалят за то, что приветил такого.
Дарко выбрал день, как распогодилось и дороги просохли, да и побывал у волхва. Тот жил у вековечного дуба на Рыбьем Холме, у Перунова идола. Всякая мудрость, говорили, была ему открыта. Дарко спросил осторожно, мол, как бы этакое проклятие снять, а волхв и то не поверил. Стоял, грозный, седой, да всё твердил одно: мол, волколака ты повстречал, и всё тут. Велел волка ему свезти, сказал, хвост отрубит, человечий облик тогда вернётся. После мужики в корчме долго ругали волхва — впрочем, негромко, чтобы Перун не услыхал и не разгневался. Волка, ясно, волхву не дали.
И ведь то мудрый человек был. Чего ждать от других?
Ещё поговаривали, в пруду у Рыбьего Холма будто бы живёт золотая рыба. Кто её видал да заветное желание загадал, у того всё сбылось, — так говорили. Дарко да Пчела всё об этой рыбе толковали, да как-то в погожий день, когда листобой уж вызолотил берёзы и потихоньку ощипывал, оседлали коней да поехали. Вернулись с намятыми боками, всё охали.
— Да как вас, дурней, угораздило? — сердито вопрошал Невзор, обматывая их капустным листом, чтобы ушибы скорее сошли.
— Только поглядеть хотели, а люд там уж такой худой да злодушный, осердились чегой-то, — пожав плечами, ответил Пчела и поморщился.
— За погляд каков спрос? — не поверил Невзор. — А ну, сознавайтесь, злыдни!
Сам сурово глядит, рукава поддёрнул, руки в бока упёр.
— С лодки глядели, — отводя глаза, сказал Дарко.
— А лодка-то чужая, — вздохнул Пчела.
— И сети-то чужие…
— Так вы что ж это, дурни, — взвился Невзор, — на золотую рыбу покусились, да ещё средь бела дня? Мало вам бока намяли!
— Да мы ж за-ради желания! — закричали они, перебивая друг друга, и Дарко прибавил, обиженно глядя: — Одно только желание и было.
— Ну, а у меня другое, — сказал Пчела.
Тут они повздорили, потому как Дарко решил, что из-за этого им неудача и вышла. Разошлись по разным углам, три дня словом не обмолвились.
В это время Горазд выдумал вот что: набрал чурочек, да и выжег на них буквы раскалённым железным стержнем. Взялся Завида грамоте учить, чтобы хоть так с ним поговорить можно было. Он ведь только кивает да головой мотает, а этого не всегда довольно.
Сидят они в сарае при свете лучины, чтобы никто не увидел. Завиду ученье легко даётся, уж так он старается. Горазд уйдёт, а волк зубами чурочки перетаскивает, слова из них выкладывает, да всё выходит одно: «Умила».
