В этом простом вопросе слышалось и детское любопытство, и печаль, и… вина непонятно за что. Сожаление. Горечь. Толика надежды.
Иногда с детьми тяжело разговаривать. Тяжело говорить правду. Тяжело растаптывать их надежды, наивность. Гасить радость жизни. Я очень хорошо подумал, чтобы ничего не сломать словами, которые могли стать для неё вредны. Породить в душе – вечную неуверенность. Или страх.
– Раньше ненавидели. Все, кроме Племени Гнезда, которые служили им. Но как ты уже слышала – время меняет нас. Спустя пятьсот лет, полагаю, многое сглаживается, забывается или вовсе оборачивается сказкой. Мы меняемся, забываем, иначе смотрим на ситуацию. К примеру, в некоторых местах, уже свободно, вслух, может обсуждаться версия, что Птицы, придя от Гнезда сюда и загнав нас в клетки – дали нам толчок к развитию. Что мы достигли магии благодаря рабству и потерям. Война с ними закалила нас. Сделала Айурэ тем городом, перед которым склоняет голову весь просвещённый мир. И это плюс. Так что, моя дорогая ритесса, полагаю, не так уж мы и ненавидим Птиц. Особенно то большинство, для которых они почти такие же мифические существа, как Сытый Птах. Ненависти давно нет. Один остывший пепел, а не ненависть. К тому же нельзя отрицать, что приход Птиц сильно повлиял на нас. Это прослеживается и в жизненном укладе, и даже в каких-то незначительных мелочах.
Она смотрела внимательно и серьёзно, ожидая продолжения. Элфи было важно, что я думаю.
– Деньги: соловьи, совы, воробьи. Куча пословиц и поговорок, связанных с Птицами. Великие Дома носят птичьи имена. Даже могилы мы отмечаем птичьим пером. Мы многое потеряли из-за Птиц. Тысячи погибли, хотя могли бы жить. Но много и приобрели. Рейн как-то сказал, что людям следовало попасть в рабство, чтобы, освободившись, переродиться и понять, кто мы.
– Кто мы? – тихо спросила Элфи.
– Довольно суетные, непостоянные и крайне дурные существа. Скажу честно, не менее жестокие, чем Птицы, пускай и физически гораздо слабее их. Но мстительные и упорные. Благодаря Небесам мы уничтожили многих в Гнезде, пока они не запросили пощады, поклявшись никогда не возвращаться.
Элфи наконец-то села рядом, вытянула ноги в чёрных чулках. Её ботинки с розовыми шнурками казались совершенно неуместными и нелепыми. Вопрос, который она задала, судя по тону, кажется, должен был определять её дальнейшую жизнь и мировоззрение:
– А ты? Ты ненавидишь Птиц?
Я знал, что она поймёт, если совру.
– Нет. Для меня, как и для многих, пять столетий – очень долгий срок. Мне не за что их ненавидеть. Я лишь опасаюсь их и не желаю, чтобы они вновь вернулись в Айурэ. Уничтожали нашу изящную, красивую, рафинированную эпоху.
Этот ответ её устроил, и она, положив голову мне на плечо, вздохнула и тихо сказала:
– Что-то я устала. Поехали домой, если ты не против…
Ночь была цвета индиго с оранжевыми пятнами каштановых ламп на редких фонарях Восточной половины. Повозка ползла сквозь ночь, покачиваясь на упругих рессорах, и Элфи, утомлённая долгим днём, клевала носом, пока я не обнял её. Она сонно забормотала, завозилась, устраиваясь поудобнее, и уснула.
Я смотрел в окно на ночной пустой город, надеясь, что через сорок минут мы прибудем на место. Возница не спешил, лошадь шла ходко, но не сказать, что быстро. Я прислонился виском к мягкой стенке, подумав: всё же мне не хватает опыта, чтобы сделать существо, которое спит сейчас рядом, абсолютно счастливым.
Меня снова тянуло в Ил. Это хуже чем наркотик. Мой род как-то связан с проклятым местом и, единожды попав туда, мы возвращаемся за Шельф раз за разом, пока не становится слишком поздно. Так случилось с Когтеточкой, с моим отцом, с моим братом. Уверен – и с теми людьми моей крови, о которых я ничего не знал. Ил – наше проклятие. Он притягивает к себе, манит, точно восхитительная чаровница, кокотка из веселых ночных кварталов. А затем пожирает и убивает.
Я хотел вернуться. Желал вернуться. Мечтал вернуться. И понимал, что каждый мой уход расстраивает Элфи, делает её несчастной, разливая ту самую ночь-индиго в мире радости и надежд.
Я знал, что ответственен перед ней. За её будущее и за то, что без всякого принуждения взял над ней опеку, стал воспитателем и старшим родственником. Но ничего не мог поделать.
Ил настойчиво звал к себе. Предлагал раскрыть его тайны. И, если мне не повезёт, остаться с ним навсегда.
Лошадь пошла ещё медленнее, в горку, подковы стучали по брусчатке, мимо проплывали давно уснувшие дома, какие-то лавки, после – склады. Я глянул, пытаясь определить, где мы, но было темно, а ночь пожирала детали. Блеснула вода, я понял, что мы въехали на один из горбатых мостиков через канал.
И в этот момент я потерял ощущение тела. Его веса. Меня приподняло, ударило, а затем вжало в потолок повозки. Элфи больно врезалась в бок, удивлённо и протяжно вскрикнула, а после наш экипаж впечатался во что-то, стекло лопнуло, и внутрь прохладным тёмным потоком начала проникать вода. Крыша стала полом, а пол – крышей.
Я дёрнул ручку, с трудом из-за давления распахивая дверцу.
– Не бойся! Держись! – крикнул я Элфи.
