Когда силой не вышло, Калеви стал кричать. Сперва громко, затем, сорвав голос, тихонько. До этого момента он заявлял, что произошло нелепое недоразумение. Но его не слышали. Тогда, в тишине, слушая только своё дыхание и сердцебиение, он понял, что по ту сторону двери никого нет. Абсолютная, полная тишина.
Через несколько часов в слуховом окне появился свет. Начался день. Пришёл вечер, а после снова ночь. И опять день.
Время было пыткой. Неопределённость – мучением. Калеви плакал. Затем засыпал. И просыпался. И снова засыпал. Плакал. Бился в дверь. Стучался. Засыпал.
Ночь. День.
Он отмечал приход и уход солнца по свету в окошке. И осознавал, всё более убеждаясь, что о нём забыли. Никто не приходил к нему, никто не приносил еду и воду.
Его терзал голод.
И мучила жажда. Настолько сильная, что даже резь в желудке затихла, растворилась в страданиях о воде. Калеви сидел в углу, почти не двигаясь, впадая в забытьё между сном и явью, постепенно сходя с ума от миражей.
Поток: холодный, кристальный, пленительный, желанный – тёк по голой стене весёлым водопадом и озером собирался на полу. Туда хотелось нырнуть, погрузиться на самое дно и не всплывать, пока не выпьешь его полностью.
Когда за окном пошёл дождь, настоящий, не воображаемый дождь, Калеви едва не чокнулся от понимания, что вода так близко от него и всё же… так далеко.
Порой, выбираясь из оцепенения, больше подходящего застигнутой холодом ящерице, ботаник лизал сухим языком стёкла чудом уцелевшего пенсне, надеясь получить хоть каплю влаги.
Как он в такие моменты жалел о недопитой кружке пива! Как корил себя, называл недальновидным дураком и… снова впадал в беспамятство. Ему снилась жена, Когтеточка, Птицы, и все они несли воду, проливая её в землю, не дойдя до него пары шагов! Страдая, сочувствуя, издеваясь.
Снова приходя в себя, слушая ночных цикад в тихом саду, он понимал, что ещё немного и сон будет вечным. Ему не хватит сил, чтобы проснуться.
Но он просыпался. Без воды и еды. Без мыслей о том, что случилось с его друзьями, беспокоится ли его жена, ищут ли его.
Он просто хотел пить.
Однажды, сквозь забытьё, густое, точно смола, текущая по стволам вековых сосен, Калеви услышал умоляющий голос Рево, но, когда с трудом заставил себя очнуться, вновь настала тишина.
Ботаник, сидя в тёмной ночной комнате, несколько раз моргнул, не понимая, что видит, чуть дрожащей рукой нацепил на нос пенсне.
Нет. Ему не почудилось. Дверь была приоткрыта едва ли не на волос, и через эту тончайшую щёлку пробивался тусклый мерцающий свет.
– О, Одноликая, – почти плача, всё ещё не веря, не сказал, а прокаркал пленник. – О, Одноликая, спасибо тебе за милость.
Он пополз к двери, толкнул её, и та распахнулась, заставив его сердце трепетать от счастья. В нескольких футах, на стальном кольце, висел кованый фонарь, дарующий неровный, очень осторожный свет.
Калеви встал, ощущая подступившее головокружение. Слабость накатила и тут же отступила, когда он услышал музыку. Негромкую, но прекрасную.
Он не полагался на разум. Не помнил об осторожности и о том, как сюда попал. Его мотало от стены к стене, но Калеви шёл на звук, и тот с каждой минутой становился всё отчетливее.
Сперва сводчатый коридор, затем лестница наверх, комната, двустворчатые двери. Он надавил на них и буквально вывалился на… солнце, едва устояв на ногах.
Ярчайший свет слепил, и Калеви только через пять томительных секунд смог разжать веки.
Величественный бальный зал, множась в зеркальном потолке, улетая в бесконечность, выгорал от каштановых ламп, сияющих, заставляющих свет отражаться от граней множества дорогих кристаллов в люстрах. Накрытые столы, снующие с подносами слуги, скрипичный квинтет, кружащиеся в танце пары. Женщины с высокими причёсками, в липнущих к телам золотых платьях с глубоким вырезом. Их кавалеры в расшитых серебристыми нитями камзолах. Драгоценности на гостях сверкали. Все, кроме слуг, носили одинаковые маски – белые личины с отпечатком алой четырёхпалой птичьей лапы.
Двое высоченных лакеев – в белых париках и перчатках, в красных камзолах с медными пуговицами, стоявшие по бокам от дверей, скосили глаза на беспардонно ввалившегося в зал незнакомца, но не шевельнулись.
Всё это Калеви пропустил.
Потому что перед его взором было одно-единственное важное на данный момент – журчащий в центре зала фонтан. Он кинулся к нему, забыв о робости, о неловкости, о скромном костюме, совершенно неподходящем к ситуации, к мероприятию, публике. Опустил к нему голову, едва ли не нырнул, и начал жадно пить. Глоток за глотком ботаник пил и пил благословенную жидкость, словно верблюд.
Только через долгие мгновения он понял, что в фонтане не вода, а игристое вино. И почти сразу же опьянел. Голова закружилась, пенсне слетело, упав на дно. Он охнул, сунул туда руку по плечо, замочив рукав.
Какая-то женщина, наблюдая за ним в прорези маски, негромко, презрительно рассмеялась.
– Что это за шут? – с видимым отвращением спросил один господин у другого.
