Глаз она снова вытащила, и её пустые глазницы казались дуплами в старом дереве. Впрочем, почти сразу же они уставились на пистолет в руках Элфи. Девчонка аккуратно взвела курок, и щелчок, раздавшийся за этим, прозвучал очень мягко.
Мягкая смерть.
– Ну надо же, – оживилась моя пленница. – Ну надо же. Что такое стряслось, что ты захотел немножечко моих слюней?
Я достал из кармана жёлтый конверт, а из него подсохший солнцесвет со следами гнили на лепестках.
Личинка булькнула, нырнула в шаль с головой и выбралась оттуда через долгих двадцать секунд, с глазом.
– Ну… на-до же, – протянула она. – Дай его мне!
Я повернулся к Элфи, поставил у её ног песочные часы.
– Восемьдесят секунд, – сказал я. – Если она меня не отпустит по истечении этого времени, выбей ей мозги.
– С удовольствием.
Личинка даже не обратила на неё внимания, всё, что было ей интересно, сейчас находилось в моих руках. Она распахнула рот, и я вложил в него солнцесвет. Старуха тут же сомкнула редкие зубы, словно опасаясь, что я передумаю.
Её вставленное в глазницу око налилось ярким золотом. То поднялось из глубины, а следом за ним поднялся и зрачок.
– Смерть, – довольно прокаркала Личинка. – И сила. Какая сила. Красота. Что ты хочешь увидеть? Как он умер?
Не хочу. Зачем мне видеть, как человек лопается и заливает всё вокруг кровью.
– Покажи мне причину его смерти.
Она согласно кивнула, краешек её рта исказила зловещая усмешка.
– Если ты этого желаешь.
Элфи вытащила из волос шпильку и слегка поцарапала мне правое запястье, оставив на коже алую, едва различимую нитку. Личинка высунула длинный лиловый язык, провела им по ранке. И Элфи перевернула песочные часы в тот миг, когда пальцы моей пленницы впились мне в лицо…
В любой непонятной ситуации всегда мой посуду.
Так Калеви Тою говаривала его жена.
Страдаешь от скуки – вымой посуду. Появилось свободное время – вымой посуду. Надумал пропустить с друзьями пивка – сперва вымой посуду. Злишься? Раздражён? Не можешь заниматься любимой ботаникой? Желаешь задать тучу глупых ненужных и не важных вопросов, отвлечь меня от заботы о детях – вымой, дери её совы, посуду!
Помоги в доме хоть чем-то, раз тебе нечего делать.
По молодости Калеви это предложение здорово раздражало. Он возмущался:
– Хвати тебя Комариный Пастух, женщина! Кто тут главный в семье?!
Жена, ничуть не сомневаясь, отвечала кто:
– Ты, дорогой. – Но по её тону выходило, что отнюдь не он. – А теперь оставь глупые вопросы и вымой посуду. Или иди стирай испачканные пеленки.
Он всегда выбирал посуду.
Спустя годы Калеви понял, что совет отнюдь не плох. Эта привычка – мыть тарелки и ложки даже начала помогать ему. Отвлекала от мыслей о работе, давала душевный отдых.
Разумеется, он ворчал и спустя тридцать лет. Больше по обыкновению. Для порядка.
– Сам первый секретарь лорда-командующего отметил мой вклад в процветание нашего города, а я мою эту дрянную пригоревшую сковородку! Разве наша дочь не должна?.. Сова прилети к нам в окно, если я ещё раз возьмусь за мыло!.. Пусть Медоус тебе всё тут в раковине вымоет. Или Осенний Костёр. Всё равно им в Иле делать нечего. Только катают руны под лиловыми языками, да строят козни против доброго люда. Вот их и запряги. Ты бы смогла заставить служить Светозарных куда лучше, чем тот же Когтеточка. Великий герой бы от зависти лопнул, как бы ты справилась с его работой, женщина. Глядишь, и не исчез бы в расцвете лет.
Жена резонно отвечала, что тогда Когтеточкой была бы она. А ей эти легенды ни к чему. Торчать до конца дней мира в Иле не очень-то и хотелось. Завтра на Лоскутный рынок идти, шерсть надо купить, внуку носки вязать. Так что мой посуду и не ворчи. Или, по крайней мере, делай это потише.
Но сейчас ситуация оказалась не «любой непонятной». А очень даже непонятной. Пожалуй, самой непонятной за все шестьдесят три года его жизни, и Калеви стало очевидно, что решить проблему мытьём посуды не получится.
Да и грязных тарелок ему никто не собирался выдавать.
Он раз за разом прокручивал в голове случившиеся события. Какая-то форменная катастрофа. И чем дальше, тем хуже. Их сунули в карету, куда-то везли, стоило лишь заикнуться, били. Затем вели, а потом, развязав верёвки, толкнули. И когда дрожащими руками Калеви снял мешок с головы, то понял, что остался в полном одиночестве.
Рево и Танбаума рядом не было.
Он оглядел помещение, похожее на узкий пенал. Без мебели, с бледно-зелёными стенами, маленьким слуховым окошком под потолком, в которое рука едва пролезет, и с крепкой дверью.
Разумеется, запертой. Иначе и быть не могло.
Нелепая ошибка. Насмешка. Глупость.
Калеви пытался выбраться из ловушки. До окошка, чтобы посмотреть, где находится, из-за невысокого роста не дотянулся и не допрыгнул, пусть и старался. Хотел выбить дверь, но сил не хватило. Он был не из тех людей, кто способен на подобное, но отчаяние заставило совершать попытку за попыткой. Пока отбитое плечо не заныло.
