Открываю крышку люка, выглядываю. Мелкий противный дождь тут же оседает на лице. По крайней мере, в отличие от того раза, сегодня нет ветра.
Выбираюсь на крышу, стараясь не выпрямляться в полный рост. Пелена дождя играет мне на руку, делая меня в темно-серой одежде почти невидимой, но рисковать не хочу. Если среди прибывших найдется хороший стрелок и меня пристрелят, ждать помощи больше неоткуда. Наркоторговцы положат здесь всех. И Ника в том числе.
Крыша покатая и скользкая, оружие довольно тяжелое. Но сегодня у меня более удобная одежда, а еще – куда более значимая цель, чем залатать дыру в потолке.
Не тратя времени попусту, спускаю ноги на скат, сползаю по мокрой поверхности животом и лишь потом высовываюсь, чтобы осмотреться.
Во дворе люди. Трое стоят возле припаркованного катера с распахнутым люком. Один, с оружием на изготовку, обходит двор. Дверь барака распахнута, и неизвестно, сколько убийц вошло внутрь.
Сквозь шум дождя доносятся приглушенные выстрелы. Это там, внутри. Сова говорила, что наркоторговцы не хотят оставлять следов в бараке и постараются учинить расправу во дворе. Значит, это Ник? Но его пистолет стреляет не так – другой звук, такой издает что-то лучевое. Впрочем, вряд ли напарник станет использовать огнестрельное оружие без крайней необходимости – только привлечет к себе внимание. Нож и эффект неожиданности в данном случае – лучшие помощники.
Снимаю винтовку с плеча, подношу к лицу, чтобы лучше рассмотреть местность в прицел. Краем сознания отдаю себе отчет, как точно каждое мое действие с оружием. Однако память молчит, не спеша раскрывать секреты, где и когда я успела отточить полученные в академии навыки. Оно и к лучшему – еще не хватало приступа на скользкой крыше.
Струи холодной воды текут по лицу, одежда липнет к телу, мокрые волосы щекочут шею – слишком много отвлекающих факторов. Но я ведь профессионал, не так ли? Даже если не помню.
В прицел могу рассмотреть лица троих мужчин, ждущих у спущенного трапа. Один из них что-то жует, другой чистит ножиком ногти, третий – полощет носок ботинка в луже. Спокойные и расслабленные. Для них это незначительная деловая поездка, после которой они протрут испачканную обувь, помоют руки и счастливо пойдут пить чай.
Крепче сжимаю зубы.
Я могу положить их тут, у катера, прямо сейчас. Всех троих. И уйдет у меня на это меньше чем по секунде на каждого. Но меня выдаст траектория выстрелов, и четвертый попытается снять уже меня. Вряд ли попадет, однако на крышу ведет только один выход – перекрыть мне пути отступления проще простого. А уже потом пристрелить с близкого расстояния.
Значит, пока стрелять нельзя. Нужно выбрать момент. Потому что отступать будет уже некуда. Неизвестно, не только сколько людей вошли в здание, но и сколько осталось в катере.
Вздрагиваю, увидев спускающееся по трапу новое действующее лицо – фигуру в белом. Теперь рубаха на груди и животе Филина пропитана бурой, уже засохшей кровью.
Палец на кнопке пуска напрягается. Мне до боли хочется вогнать смертоносный луч между бровей этой сволочи. Знаю, что не промажу даже в дождь. А еще лучше: отстрелить ему ноги, затем руки, прострелить пах и только потом завершить выстрелом в голову.
Смаргиваю видение корчащегося на земле человечка в белой с красным одежде. Филина я оставлю напоследок. Как бы мне ни хотелось, поддаться эмоциям сейчас – заведомо проиграть бой и подставить напарника.
– Пусти, пусти, выродок! А-а-а!
Из барака появляется первый мужчина в черном, волочащий за собой Чайку. Прямо за волосы. Из разбитого носа женщины хлещет кровь (не везет ей с носом на этой неделе). Она то и дело падает, но не успевает подняться, так как мужчина не останавливается. А потому большую часть пути Чайку транспортируют волоком.
Тот, кто приволок Чайку, швыряет ее на землю.
– За что?! За что?! – верещит женщина, зажимая нос и корчась у ног своего палача.
– Бо, чего там? – окликает этого тот, кто только что делал себе маникюр ножом. – Почему Кирк молчит?
– Кирк лежит с перерезанным горлом прямо у порога в этот свинарник! – зло сообщает Бо и пинает Чайку ботинком в живот. Та визжит. – Кто-то у них тут решил поиграть в прятки.
Ник, даже не сомневаюсь.
– Эй, Филин, вали сюда. Эта баба?
Глава презрительно кривится.
– Я сказал, рыжая и молодая.
– Да? – Бо склоняет голову набок, рассматривая Чайку, потом на другую сторону. – Да вроде с рыжиной.
– Ты тупой? – рявкает Филин, сжимая в бешенстве кулаки.
– А ты бессмертный? – Мужчина в черном красноречиво кладет руку на оружие на своем поясе.
– Филин, Филин, это ты? – жалобно стонет Чайка, приподнимаясь с земли.
– Эту – сразу в расход, – морщится Глава Птицефермы и брезгливо отходит.
– А-а-а! – голосит Чайка.
Хлопок. Тишина.
Глубоко вдыхаю и выдыхаю пропитанный влагой воздух. Под лежащей на земле Чайкой расплывается кровавое пятно, смешиваясь с водой из лужи.
Я могла бы ее спасти. Быть может. Или отсрочила бы кончину, прикончив Филина и типа по имени Бо. Но я не успела бы прицелиться, чтобы уложить тех троих у катера и четвертого – на другом конце двора.
