– Что значит – когда?! – возмущается непонятливости одного из них. – Сейчас! Немедленно!
– Может быть, для прямого эфира мне следует переодеться? – спрашиваю, когда Лариса заканчивает переговоры.
Женщина снова хмурится, отчего у нее между бровей появляется морщинка, окидывает меня оценивающим взглядом. Затем протягивает руки и обхватывает тонкими пальцами мои лежащие на столе ладони.
– Эмбер, не обижайтесь, пожалуйста, – просит, доверительно понизив голос. – Но давайте вы сходите в салон красоты после эфира. Ваш внешний вид – то, что доктор прописал. Если в студию придет размалеванная красотка, рассказывающая о тяготах жизни в тюрьме, ей никто не поверит. – Заглядывает мне в глаза, чуть склоняя голову набок. – Потерпите? Сможете?
Терпеть – это то, чему на Пандоре я научилась мастерски.
– Потерплю, – заверяю серьезно.
На лице Ларисы читается облегчение.
– Эмбер, мы с вами раскачаем этих толстосумов, – обещает, все еще не отпуская моих рук. – Альянс проповедует о правах и свободах людей, а сам нарушает принятую им же Конвенцию. Поверьте мне, Альянс еще долго будет штормить после того, что мы сегодня сделаем.
– Лишь бы было не зря, – отзываюсь, поджимая губы.
– Не будет, – уверяет женщина, сверкая глазами.
Сижу в кухонной зоне за барной стойкой и пью чай. Лениво переключаю телеканалы. Уже вечер, а по всем ним до сих пор продолжают транслировать мое интервью в студии «Правды жизни».
Меня вывели из студии черным ходом. Привезли в квартиру Ника на бронированном флайере без опознавательных знаков, принадлежащем телеканалу. Дверь – на сигнализации, окна – закрыты и затемнены. Никому не известно, где я.
О том, что я сегодня рассказала в прямом эфире, говорит, без преувеличения, вся планета. А очень скоро – заговорит вся Вселенная. И я чертовски довольна собой.
Эта система прогнила насквозь. Отправляя преступников на Пандору, власти переселяют их в ад. Маленький, ограниченный пределами лагерей ад, где люди окончательно теряют человеческий облик. Альянс говорит о облагораживающем труде, а взращивает в бывших преступниках животные инстинкты, лишая их благ цивилизации и хоть какого-то подобия контроля. Почему бывших? Потому что – теперь я точно знаю, – человек, лишенный памяти, не в ответе за то, кем был раньше. Не все были садистами по натуре, как Момот и Филин. Были и такие, как Сапсан и Рисовка, жертвы обстоятельств, поставленные в итоге на одну ступень с теми, кто на самом деле заслуживал смертной казни.
Систему нужно менять. И я никто, чтобы сделать это собственноручно, но мне удалось стать той, кто пролил остальному миру свет на эту историю.
Мигает экран коммуникатора.
«Эмбер, полковник хочет с тобой поговорить», – уже в шестой раз пишет мне Ким. От самого Старика – ни слова. Уверена, они с секретарем уже перевернули все документы в поисках так и не подписанной мною бумаги о неразглашении.
Ким еще пытается чего-то от меня добиться. Полковник слишком умен и понимает, что ему официально не в чем меня обвинить.
Назад не отмотать. И это чувство полного невозврата опьяняет.
Мне никогда не искупить всех своих грехов, но за то, что я сегодня сделала, мне не стыдно. Возможно, ничего так и не изменится. А возможно, у оставшихся на Пандоре людей будет шанс выжить. А у других – никогда не попасть в этот кромешный ад. Время покажет.
Старик прав: я потерпела неудачу, не справилась. Взялась за то, что мне не под силу, и провалилась с треском. Кто знает, добилась бы я успеха, если бы неизвестные не подменили дозу введенного мне слайтекса. Но шанс у меня был.
Если бы мы накрыли наркоторговцев тогда, два года назад, не было бы большинства этих смертей. Сова была бы жива. Рисовка, Сапсан, Олуша. Даже Кулик, Тетерев и Пингвин были бы живы. Потому что все изменилось бы еще за два года до их смерти. Так или иначе.
Я потерпела неудачу. И на моих руках кровь не только восьми наркодилеров, прилетевших уничтожить Птицеферму, не только Кайры и Филина. Но и всех тех, кто умер на Пандоре за последние два года.
На моих – и на руках того, кто меня жестоко подставил. Не успокоюсь, пока не выясню, кто это сделал. Для мести лично мне – слишком масштабно. Наверняка спасали бизнес по добыче синерила. Но тогда, выходит, у нас в команде был крот.
Это не я, не Ник и не Старик. Будь предателем сам Маккален, он ни за что не позволил бы Нику отправиться на мои поиски и тем более привезти меня назад. Тогда кто? Все-таки Мейси? Дорнан? Даг? Рафаэлла? Ким?
Слишком сложно будет выяснить извне.
Но это потом. А сегодня я пью ромашковый чай из пакетиков, пачку которых обнаружила в дальнем углу кухонного шкафа, и впервые за два года чувствую, что сделала что-то правильное.
Я больше не прежняя Эмбер, карьеристка, пытающаяся что-то доказать себе и другим. Но и не Гагара, мастерски умеющая терпеть, боящаяся собственной тени и готовая умереть в любой момент. Я – и та и другая. И не одна из них.
Я – это я. Поломанная и нескладная. Скелет, обтянутый неровно загоревшей кожей. Убийца, на руках которой предостаточно крови.
