Прикрываю глаза одной ладонью, а второй машу в знак того, чтобы наконец отвел луч фонаря от моего лица.
– Пересмеш-ник, Ник, – сочиняю на ходу. – Сократила. Больше не буду, если не нравится.
Естественно, не буду. Ни за что на свете не стану называть жителя Птицефермы именем своего близкого человека из прошлой жизни. Но сейчас мне нужно выкрутиться. Потому что никто, ни одна живая душа не должна знать, что после слайтекса можно что-то вспомнить.
И теперь я, кажется, понимаю, почему до меня другие не вспоминали своего прошлого.
– Ладно, без разницы. – Вижу, как Пересмешник пожимает плечом. Несколько нервно – тоже растерялся. – Идем? – Гасит фонарь. Шуршит одежда – видимо, убирает его за пояс или в карман.
– На ощупь? – уточняю. Имя Ника все еще вертится у меня на языке, и приходится тщательно себя контролировать, чтобы не сболтнуть лишнего.
…Разве такое может быть? Разве можно отправиться сюда добровольно?
– Да. Так безопаснее.
– Хорошо. – Зачем-то киваю, ведь понимаю же, что сообщник не увидит моего жеста. – Иди, я за тобой.
В тишине слышу его шаги по иссохшей глине, иду на звук.
И тут меня прошивает насквозь, словно молнией: я не осужденная!
Эта мысль такая ясная, объемная, живая.
Я здесь зачем-то. По своей воле.
Едва не всхлипываю, торопливо зажимаю рот ладонью. Но Пересмешник все равно что-то слышит. Звук его шагов затихает.
– Не идешь? Передумала?
– Иду. – Пытаюсь взять себя в руки, догоняю. – Куда?
– К реке. Вчера я снова видел наших гостей в том районе. Надо все там исследовать.
Что ж, почему бы и нет? До испытания и притязаний на меня Момота в любом случае больше суток.
– Пошли, – соглашаюсь.
За два года здесь я достаточно изучила местность, чтобы добраться к реке без фонаря.
Жаль, что расположение кустов мне удалось запомнить не так хорошо. Оцарапываю руку. Хорошо еще, что успеваю вскинуть ее к лицу и острая ветка не втыкается мне глаз. Моему спутнику тоже достается, но он только тихо чертыхается сквозь зубы. Без особых эмоций – значит, повреждения несерьезные.
В тишине шум воды кажется громогласным.
– Куда она впадает? – Пересмешнику приходится подойти совсем близко, чтобы я его услышала. Вздрагиваю.
– Понятия не имею, – откликаюсь.
– Должна же она куда-то впадать…
Я тоже думала об этом, и не раз. Но все придерживаются мнения, что на Пандоре нет ни морей, ни озер. Правда, в таком случае не должно быть и реки. А она есть.
– Если у этой реки и есть устье, то оно где-то далеко, – говорю, стараясь незаметно отступить и увеличить расстояние между нами. – Так что мы ищем?
– Понятия не имею, – повторяет мои недавние слова Пересмешник. – Вчера я потерял их из виду где-то здесь… Пошли!
Запястье обхватывают теплые пальцы. Напрасно я отступала.
Понимаю, что без света и по отдельности мы просто разбредемся в разные стороны. Поэтому не вырываюсь, но и отделаться от ощущения, что место чужого прикосновения горит огнем, не могу.
Мы движемся вдоль русла реки, кажется, проходим облюбованное мною место для купания, и без того расположенное дальше от тропинки, чем то, где предпочитают плавать остальные. Здесь поверхность планеты неровная, небольшой косогор, в темноте приходится ступать с особой осторожностью.
Идем еще дальше, и мне начинает казаться, что моя помощь спутнику не нужна вовсе – он прекрасно ориентируется на местности даже в темноте.
– Я считал шаги от тропинки, – решает объяснить Пересмешник прежде, чем я успеваю задать вопрос. Останавливается и выпускает мое запястье. Торопливо, хотя он и не может видеть моего движения, убираю руку себе за спину. – Они топтались тут. Я отстал, чтобы не заметили, а потом… Ого! – Теперь голос идет снизу.
– Что? – не понимаю.
– Присядь.
Послушно опускаюсь на корточки.
– Руку протяни.
Тут заросли кустов, соваться в которые мне никогда не пришло бы в голову. Пересмешник направляет мою ладонь ниже, к корням и к самой земле.
Холод. Металл.
Веду ладонью по гладкой прохладной поверхности. Нащупываю какой-то выступ, а рядом с ним углубления, в них прекрасно входят пальцы – будто для них и сделаны.
– Люк, – выдыхаю.
– Он самый, – подтверждает Пересмешник с восторгом в голосе. Даже в темноте вижу, как блестят его глаза. – Так… Вроде никого нет. – Мой спутник достает фонарь и включает на самую малую мощность. Свет ужасно тусклый, но, подозреваю, издалека даже с таким светильником мы как маяк для тех, кому взбредет в голову прогуляться по окрестностям.
А перед нами действительно люк, и нижние ветки кустов возле него обломаны. Никакой ржавчины, слоя земли на крышке.
– Им пользуются, – подтверждает мои собственные умозаключения Пересмешник.
Вскидываю на него глаза.
– Что там может быть?
Сама же понимаю, что там может оказаться что угодно: от тайной штаб-квартиры террористов до секретной лаборатории правительства. Но почему здесь?
Подумать только, я почти два года на Птицеферме, но не видела дальше своего носа. А Пересмешник пробыл на Пандоре только неделю, а уже нашел то, что не замечали другие. Годами!
