Подхожу и беру Пересмешника за руку. Рассматриваю повреждения, несмотря на его попытки отнять у меня руку. Только шикаю, чтобы сидел смирно.
– Там еще есть мазь. Сейчас еще раз обработаем, – говорю.
Пересмешник таки вырывает у меня свою руку и убирает себе за спину. Смотрит серьезно.
– Ребра я сам себе не перевяжу, а руки намажу вполне.
Кажется, я переборщила с заботой. Прикусываю изнутри щеку, пытаюсь придать своему лицу равнодушное выражение и скрыть заполнившее меня с ног до головы ощущение неловкости. Что я делаю, в самом-то деле?
– Мне показалось, тебе вчера было приятно, что тебя лечат, – отвечаю язвительно, избрав лучшей защитой нападение.
Но Пересмешник остается серьезным.
– Вчера я был несколько не в себе.
Несмотря на принятое решение болтать с ним поменьше, снова не сдерживаюсь:
– А я думала, когда людям больно, они показывают свое истинное лицо.
Пересмешник возводит глаза к потолку, корчит гримасу.
– Ладно, раскусила. Это мое истинное лицо. Но я работаю над собой.
Не сдерживаю улыбки и торопливо отворачиваюсь, пока он ее не заметил.
– Ладно, – говорю быстро. – Давай займемся твоими ребрами. После завтрака мне придется идти работать на огород и будет некогда с тобой возиться.
– Думаешь, Филин не отправит меня на рудник?
– Думаю, Филин не идиот, – отвечаю.
Глава – человек жестокий, но не глупый. Мне не совсем понятно его решение не давать лекарств тому, кто только что доказал, что является лучшим бойцом Птицефермы. Но не помочь – одно, а добивать – совсем другое. Даже мне после наказания давали несколько дней отлежаться.
– Полагаю, пара дней, чтобы оклематься, у тебя есть, – делюсь своими предположениями. Сбрасываю ботинки и с ногами забираюсь на кровать – за спину Пересмешнику.
Пара дней с сотрясением мозга и сломанными ребрами – ничтожно мало, но Филин и не святой, на большее можно не рассчитывать. Одна надежда – на цветные пилюли Совы. Меня они быстро поставили на ноги.
– Сядь ровно, – прошу, развязывая узел на вчерашней перевязке. Пересмешник шумно выдыхает, но слушается. Ему явно больно, но он сдерживается – молчит.
Однако недолго.
– Можно спрошу?
И все же ему значительно лучше, чем вчера, раз уточняет заранее.
– Можно, – продолжаю распутывать ткань.
– Ты же сейчас со мной возишься не потому, что считаешь себя мне обязанной?
Замираю. Вопрос застает меня врасплох.
Не только поэтому. Это-то больше всего сбивает с толку меня саму.
Возвращаюсь к работе.
– Я тебе правда обязана, – отвечаю коротко.
Чувствую, как спина Пересмешника напрягается под моими руками.
– И сколько планируешь расплачиваться по счетам?
– Ты выставишь мне счет?
– Я уже открыл тебе бессрочный кредит.
– За кредиты приходится расплачиваться. И обычно – с процентами.
– Считай, что ты закрыла его досрочно. – Вздрагивает, когда я затягиваю повязку слишком туго. Ослабляю. – Ты мне ничего не должна. Я все равно вызвался бы на бой с Момотом вчера, даже если бы он не имел на тебя виды.
– Из-за Кулика, – понимаю. – Но ты совсем его не знал.
Пересмешник оборачивается через плечо, чтобы иметь возможность видеть мое лицо. Напрягаюсь – разговаривать с его спиной мне было легче, чем смотреть в эти сейчас до ужаса серьезные голубые глаза.
– А разве ты, если бы могла, не свернула бы шею человеку, который только что убил другого, слабого, только потому, что ему этого захотелось?
Свернула бы. А еще Филину, который все это допустил. Допускал, допускает – поощряет, в конце концов.
Пересмешник все понимает по моему лицу, отворачивается.
– В цивилизованном мире после этого тебя бы тоже сочли убийцей и посадили, – произношу тихо.
Я не должна радоваться смерти человека, даже Момота. Но радуюсь. И эти двойные стандарты сводят меня с ума.
– Мы не в цивилизованном мире, – отвечает Пересмешник. – А свою смерть Момот заслужил еще тогда, когда с наслаждением превращал твою спину в мясо. – Пауза. – Но блевать меня все еще тянет, – добавляет через некоторое время.
Не отвечаю. Заканчиваю перевязку.
За работой в огороде прокручиваю в голове наш утренний разговор с Пересмешником. И только тогда понимаю, что, говоря: «В цивилизованном мире тебя сочли бы убийцей», – я почему-то напрочь забыла о том, что на Птицеферму невиновные не попадают. Значит, в своей голове я все же упорно отождествляю Пересмешника с Ником.
И, вполне вероятно, глубоко заблуждаюсь…
Как же разделить образы этих людей в своем восприятии?
Я и так чересчур разговорчива и откровенна с Пересмешником. Не хватало еще сболтнуть что-нибудь лишнее.
Ко мне подходит Сова, со вздохом опускается рядом, садится на перекинутую через канаву клюку.
– Как он? – спрашивает без предисловий.
– Гораздо лучше, чем я могла вчера ожидать, – отвечаю, не поднимая головы. Никак не могу взять в толк, почему при почти полном отсутствии растительности на Пандоре на завезенном для огорода грунте так быстро растут сорняки. В то же время посаженные нами овощи чахнут и вырастают от силы в половину своего положенного размера. Значит, дело не в почве. Тогда в чем? В климате? – Спасибо, – добавляю, помолчав.
Сова крякает.
– Я не за благодарностью пришла.
