Я тоже – не лучше: пытаюсь дышать через раз, чтобы успокоить сердцебиение и не разрыдаться. Почему-то хочется броситься к нему и немедленно рассказать обо всем. Пожаловаться. Никогда, ни разу за два года у меня не возникало желания переложить на кого-то свои проблемы. Совсем с ума сошла.
– Ребра? – интересуюсь, войдя и притворив за собой дверь. Не собираюсь делать вид, что ничего не заметила.
– Я уже выпил болеутоляющее, – бодро рапортует мой сожитель. – Сейчас пройдет.
Ладно, не буду спрашивать, как он нашел место, куда я положила оставшиеся медикаменты. Вроде бы оба раза, когда я прятала и доставала их из своего тайника, Пересмешник спал.
– На голодный желудок? – срывается с моего языка прежде, чем я успеваю спохватиться. Тоже мне нашлась заботливая мамаша.
Пересмешник думает так же, усмехается.
– Госпожа доктор, признаю: был не прав, – пытается свести все к шутке, но не получается – я в слишком дурном настроении.
– Это не мое дело, – отзываюсь, наконец сказав что-то правильное.
Прохожу к шкафу.
Нужно достать платье и переодеться, чтобы скрыть следы, оставшиеся от пальцев Филина на моей груди. Вопрос: как это сделать при Пересмешнике? Закрыться в шкафу?
– Все нормально? – На этот раз мужчина спрашивает серьезно.
Так, мы это уже проходили: я психую возле шкафа, он – стоит у меня за спиной. Не хватало еще, как в прошлый раз, стукнуться о дверцу и улететь в прошлое.
– Нормально, – отвечаю как можно спокойнее. Я расклеилась – вот что. Надо немедленно брать себя в руки и отключать эмоции.
– Мне показалось, ты плакала.
Не плакала. Только собиралась. И он мне помешал. Оно и к лучшему – нечего сидеть и рыдать, как дура. Слезами горю не поможешь. Да и не горе со мной случилось, в общем-то. Унижение и физическая боль – ерунда, остыну и думать забуду.
– Нет, – отмахиваюсь, не оборачиваясь. А сама понимаю, что копаюсь в шкафу чересчур долго. Вот оно, платье, лежит посреди пустой полки – сложно не заметить с первого взгляда. – Просто устала. Может, грязь в глаза попала.
– В оба?
– Почему бы и нет? – на этот раз огрызаюсь.
Что за допросы? Впрочем, и сама не лучше, с ребрами и лекарствами. Мы чужие люди, и нечего лезть туда, куда не просят. Это касается обоих.
И все же интересно: Пересмешник с первого взгляда заметил у меня покрасневшие глаза и не обратил внимания на синяк на груди. Пингвин бы увидел только грудь, ну, может быть, еще ноги. Пересмешник всегда смотрит прежде всего в лицо.
Решаю, что прятаться в шкафу все же глупо.
– Отвернись, – прошу. – Мне нужно переодеться.
Если откажется – черт с ним. Разденусь прямо здесь. На Пандоре быстро теряешь стеснение. Как и чувство собственного достоинства. Но поврежденную грудь хотелось бы скрыть. Что там у меня сзади, если что? Шрамы на спине Пересмешник уже видел. Сегодняшний удар по ягодице вряд ли оставил следы.
Стою, бездумно смотря в темноту шкафа, жду ответа.
– Отвернусь, – обещает сожитель. – Могу даже выйти.
– Отлично, – не сдерживаюсь. Если он выйдет, это будет просто чудесно.
– Через минуту.
Что? Боже, ну что еще ему от меня нужно?
– Повернись, пожалуйста.
Ну вот, сама виновата. Только слепой не обратил бы внимания на мое странное поведение.
Чувствую, как к глазам снова подступают слезы. Почему-то показать Пересмешнику следы от хватки Филина кажется мне еще унизительнее, чем стоять перед Главой обнаженной и слушать его мерзкие угрозы.
– Ты можешь просто… выйти? – прошу, а голос предательски срывается. Чертовы нервы.
Однако вместо того, чтобы послушаться, Пересмешник берет меня за плечи и с силой поворачивает к себе. Самое время ударить его за самоуправство: оттолкнуть или влепить пощечину. А там – будь что будет. Ударит в ответ – может, так будет даже легче. Все станет просто и понятно, привычно и объяснимо.
Но я не бью. Стою и смотрю на него, с вызовом и одновременно пытаясь сдержать невыплаканные слезы.
– Расскажешь? – спрашивает. Мягко. Не требуя.
– Оступилась на крыльце, – дергаю плечом, высвобождая руку.
Пересмешник многозначительно хмыкает, давая понять, что обо всем догадался и без моих объяснений.
– А одна из ступеней вытянула руку, чтобы поддержать тебя, но успела ухватиться только за грудь? – выдвигает ехидную версию.
– Примерно так, – огрызаюсь. – Еще раз тронешь меня без спросу, я тебе вмажу, – предупреждаю на полном серьезе. А потом будь что будет, повторяю про себя как заклинание.
Кажется, теперь мне удалось его удивить. На мгновение брови Пересмешника приподнимаются, а затем, наоборот, опускаются. Он хмурится.
– Ты меня боишься? – задает вопрос в лоб.
Боюсь потерять последнюю надежду, вот чего я боюсь. А его… Пожалуй, сейчас я в любом случае отобьюсь. Пересмешник безусловно сильнее меня, но я помню о его сломанных ребрах. Если ударить по ним…
Но это рассуждает мозг. Мои эмоции говорят о том, что если мой сожитель поднимет на меня руку, то не стану сопротивляться.
– Не боюсь, – отвечаю сквозь зубы и отворачиваюсь.
Считаю секунды. Ну давай же, уходи, и все. Довольно разговоров, я хочу наконец переодеться и спрятать следы своего унижения не только от остальных, но и от себя.
