Двор по-прежнему пуст. Приподнимаюсь на локте, осматриваюсь, чтобы окончательно в этом убедиться, потом встаю в полный рост и, пошатываясь и уже не спеша, бреду к бараку. Если теперь кто-то что-то и спросит, могу соврать, что иду из туалета. А вот если бы меня заметили у шахты или на огороде, пришлось бы постараться, прежде чем выдать правдоподобное объяснение.
Некоторое время колеблюсь, но потом все же принимаю решение вернуться в комнату тем же путем, как и покинула ее, – через окно. Жители Птицефермы вот-вот начнут просыпаться, и мне не хочется столкнуться с кем-нибудь в коридоре.
Хватаюсь за край подоконника, подтягиваюсь.
В голове все еще стоят туман и звон – звенящий туман. Если после слов Дэвина у меня практически не осталось сомнений в том, что Ник Валентайн и Пересмешник – один и тот же человек, то только что я в этом окончательно убедилась. Пробелы в «картинках» восполнились, и я четко увидела Ника, услышала его голос. Или со мной в комнате живет мой бывший напарник, или у него есть брат-близнец.
Однако то, что Ник Валентайн – единственный ребенок в семье, помню наверняка.
Переваливаюсь через подоконник.
После «припадка» тело еще будто деревянное, поэтому получается неловко – приземляюсь под окном на четвереньки. А когда поднимаюсь, то встречаюсь с пристальным взглядом голубых глаз. Мой сожитель мало того что не спит, так еще и полностью одет и сидит на кровати: ноги на полу, локти уперты в колени, пальцы переплетены.
– Мне показалось, мы договорились, что отложим ночную вылазку. – Несмотря на то что соображаю неясно, его тон нельзя принять за довольный.
Внутри поднимается волна раздражения. К горлу подкатывает.
– Мне тоже много чего казалось, – огрызаюсь.
Я ведь почти поверила ему. Этому «ему», Пересмешнику. И верила Нику как никому, больше, чем себе. Как он мог явиться сюда и продолжать играть роль, видя, как мне здесь жилось? А если бы я не начала вспоминать? Ведь от меня прежней почти ничего не осталось. Я не только себя потеряла – смысл жизни утратила. Апатия, черная безнадежность, мысли о суициде. А он… молчал?!
В лице Пересмешника что-то меняется – не Пересмешника, Ника, – чувствует неладное. А мне уже все равно. В горле клокочут невыплаканные слезы.
Они бросили меня здесь на целых два года. Плевое задание, пара дней – и ты все вспомнишь… Не вспомнила. И что получила? Зачем он пришел? Чтобы устранить? Составить рапорт вроде: «Шеф, мы ее потеряли»? Не понимаю, не могу понять, почему мой друг, напарник, человек, которого я любила и которому доверяла больше всех на свете, мог появиться здесь и играть роль, водить меня за нос, молчать.
– Что случилось? – бледнеет. Встает, шагает ко мне.
– Жизнь случилась, – выпаливаю пафосно и при этом зло. – Эта гребаная жизнь со мной случилась. – Пусть играет в игры, пусть притворяется. А мне вся эта фальшь уже поперек горла, в печенках. Прислали его меня убить или просто проверить – плевать. Даже если устранить и жить мне осталось недолго – тоже плевать. Сколько бы мне ни было теперь отведено – хочу быть собой. И буду. – Отойди от меня, – толкаю Ника в плечо, заставляя отшатнуться.
Его брови взлетают вверх. Кажется, он правда не понимает. Но я больше не верю. Ни единому слову, ни одному жесту не верю. А ведь только-только начинала верить… К черту!
– Гагара, объясни, что случилось? – И голос такой мягкий, будто бы на самом деле обеспокоен, взволнован моим состоянием.
Жаль, что кричать в полный голос в бараке, где все спят или только просыпаются, нельзя. Кричать мне хочется.
– Гагара? – переспрашиваю. И без повышения голоса удается выразить интонацией весь накопившийся во мне гнев. – А как же Эм? Янтарная? Если называть меня птичьим именем, можно сделать вид, что мы и вправду незнакомы? Что тебе велели? Пулю в лоб? У тебя есть пистолет? Или просто свернуть шею? Момоту же свернул, вряд ли со мной не справишься.
Если раньше мне показалось, что Ник побледнел, то теперь с его лица совершенно сходят краски.
– Янтарная? – неуверенный шепот. И снова – шаг ко мне.
Янтарная… В этом имени тепло и доверие, близость наших прежних отношений. Теперь это звучит насмешкой.
– Твоей Янтарной больше нет, – огрызаюсь. – Она сдохла на Птицеферме.
– Эмбер, – быстро исправляется.
– О да, – подтверждаю с каким-то садистским наслаждением. – Вот мы и вспомнили, как меня зовут. – Голос срывается, всхлипываю. Похоже, у меня истерика. Но осознание этого факта успокоиться не помогает, только раззадоривает. – Ник, как ты мог? Мать твою, как ты мог?
– Эм, у меня не было выбора. – В его голосе слышится горечь.
Не верю. Ни черта ему больше не верю.
Меня накрывает окончательно.
– Проклятый предатель, – уже откровенно всхлипываю.
А затем я, человек, которого годами учили драться, знающий множество болевых приемов и умеющий их применять на практике, вместо того чтобы воспользоваться одним из них, банально и по-женски набрасываюсь на мужчину с кулаками.
Сначала он не защищается, позволяя мне лупить себя по груди. Потом пытается перехватить мои руки за запястья. Вырываюсь, брыкаюсь. Стараюсь снова ударить.
