– Ты прав, – признаю, возвращаясь в реальность, словно ныряя в холодную воду. Рывком скатываюсь с него, спускаю ноги с кровати и встаю. – Пора на завтрак, – заканчиваю, уже натягивая на себя сброшенное на пол платье. Стою к сожителю и внезапному любовнику спиной, застегиваю пуговицы на груди.
– Эм?
Никак не реагирую. Я еще не решила, ни как вести себя с ним, ни как к нему относиться. Полчаса назад все было просто и понятно. Сейчас… Сейчас я чудовищно хочу есть и планирую малодушно отложить выяснение отношений до вечера.
– Янтарная?
А вот это меня цепляет, действует как звук ногтя по стеклу.
Резко оборачиваюсь через плечо.
– Не смей меня так называть!
Зря я это делаю. Злиться на Ника, не видя его, проще.
Он сидит на кровати, по пояс укрытый одеялом. Обнимает руками согнутые в коленях ноги. С его голого торса и рук еще не сошли следы недавних соревнований, но даже это не портит картины – у Ника очень красивое, рельефное, поджарое тело. Волосы после нашего недавнего времяпрепровождения в беспорядке, и даже это ему безумно идет – и их длина, и некая неряшливость. Он смотрит на меня прямо, глаз не отводит, его взгляд не бегает по помещению. Это подкупает. Ему хочется верить. Им хочется любоваться. К нему хочется прикоснуться…
Трясу головой, прогоняя наваждение.
Сняли напряжение – и будет. Сантиментам на Пандоре не место.
– Почему? – спрашивает Ник, по-прежнему прямо смотря на меня.
У меня снова возникает желание накинуться на него с кулаками. За то, что не понимает. За то, что врал.
Пустое.
– Потому, что так меня мог называть только мой близкий друг, – отвечаю спокойно, усилием воли усмиряя гнев. – У тебя больше нет на это права.
– Эм, дай мне объяснить.
Отворачиваюсь. Обуваюсь.
– Я не хочу сейчас слышать оправданий.
– Я сказал: объяснить. А не оправдаться.
Кое-кто тоже решил показать зубы. Фыркаю.
– Сперва придется объясниться, – выделяю интонацией это слово, – с Филином. Мы опаздываем.
– Ты просто тянешь время, чтобы ненавидеть меня чуточку дольше.
Я уже зашнуровала один ботинок. Так и замираю, недошнуровав второй.
– Я тебя не ненавижу, – говорю, смотря прямо перед собой; а передо мной – пустая стена.
Чувствую гнев, обиду, непонимание, но точно не ненависть.
– И на том спасибо, – ворчит Ник в ответ, но, мне кажется, с облегчением в голосе. Или придумываю?
Заканчиваю обуваться, а он слезает с кровати и, в отличие от меня, полностью одевается меньше чем за минуту.
Бросаю на него взгляд исподлобья и молча застилаю постель.
На протяжении всего завтрака Ник кидает на меня изучающие взгляды, но вопросов не задает – это небезопасно, нас могут услышать. К тому же мы оказываемся за одним столом с Чайкой, а у этой локаторы вместо ушей – стоит сболтнуть хоть одно лишнее слово, тут же засечет и передаст по всей округе.
После завтрака мужчины уходят на рудник, а я в компании других женщин направляюсь на огород.
О том, что случилось утром, почти не думаю. Меня куда больше заботит встреча с Дэвином, то, что он рассказал о наркодилерах, и все еще остающиеся пробелы в моей памяти. Произошедшее же на рассвете между мной и Ником… Нет, ни о чем не жалею.
– Кто, вашу бабку, вытоптал морковь?! – гневно восклицает Сова, едва мы приходим к месту работы и она окидывает взглядом свои владения.
– Может, ветер поломал ботву? – несмело предполагает Рисовка.
– И оставил следы от ботинок? – огрызается Сова, скорбно качая головой, будто порча грядок для нее – личное оскорбление. – Кто-то просто ночью оголодал, – делает вывод и сердито сплевывает себе под ноги.
Деликатно молчу, с невинным видом поглядывая по сторонам. Если Дэвин уже вторую неделю питается с нашего огорода, просто удивительно, что его следы заметили только сегодня. Видимо, когда он действовал в одиночестве, то был осторожнее.
– Вай! – Услышав тему обсуждения, в разговор немедленно вклинивается Чайка. – Вот это наглость! Не знают, что ли, что еды у нас в обрез. Что за хамство и неуважение! Надо немедленно донести Главе!
Лишь бы разболтать…
Сова со мной солидарна.
– Язык свой на место донеси, – прикрикивает на Чайку, не дав той завершить гневную тираду. Правильное решение: если нашу сплетницу вовремя не заставить замолчать, ее можно слушать до самого вечера.
– Совсем обнаглела, старая, – ворчит та, тем не менее затыкаясь. Подхватывает тяпку и направляется к грядкам, естественно не забыв по пути несколько раз обернуться, чтобы выразить свое отношение к Сове.
– Ты бы с ней поосторожнее, – высказываюсь, когда остальные тоже тянутся к своим участкам и мы с пожилой женщиной остаемся вдвоем.
Сова одаривает меня недовольным взглядом исподлобья.
– Кто бы говорил. Разберусь.
И бредет по широкой борозде. Опирается на клюку одной рукой и несет мотыгу с длинным черенком во второй, чем-то отдаленно напоминая лыжницу.
А я ловлю себя на том, что по-прежнему выдвигаю версии о том, кто кем был в прошлой жизни. Сова может грубо говорить, но при этом не отличается ни злобой, ни жестокостью. Как она могла оказаться здесь? За что?
