Если бы я пришла раньше, Рисовка избежала бы своей участи? Или это у них не впервые? Именно она чаще других занимается уборкой комнат Филина. Он говорит, что Рисовка – самая трудолюбивая и чистоплотная. Покорная, выходит.
Вхожу. Сердце гулко колотится. Вонзаю ногти в ладони, чтобы успокоиться. Смотрю в пол. Тошно.
– Подними глаза, – велит Глава. – Хочу видеть твое личико.
«Личико»… Из-за этого уменьшительно-ласкательного слова к горлу подкатывает еще сильнее – от отвращения.
Поднимаю глаза, глубже вонзая ногти в ладони. Боль всегда помогает усмирить эмоции. Нельзя смотреть на Главу с вызовом – будет только хуже.
– Так-то лучше, – комментирует Филин. Рубашка на его груди застегнута не на все пуговицы, волосы на макушке взъерошены. Грудь быстро вздымается – еще не отдышался. Ухмыляется. – Все было добровольно, если ты пытаешься прожечь во мне дыру из-за Рисовки.
Добровольно. Так же как и у меня с Пингвином. Добровольно. Как у Олуши с Момотом.
Поспешно отвожу глаза. Заметил-таки мой гнев, как я ни старалась его скрыть.
– Ну-ну, полегче, – смеется Филин, обходя стол, на котором остаются разбросанные в беспорядке вещи. Значит, на столе… – А может, ты завидуешь? – морщится. – Извини, но я уже говорил, ты не в моем вкусе. Бабы без груди ассоциируются у меня с мальчиками. А я, знаешь ли, гомофоб.
У Главы хорошее настроение. Слишком. А еще блестят глаза. Чересчур блестят. Если бы не Дэвин, я бы не заострила на этом внимание. Но теперь… Да он же под кайфом! В лагере, где ни одно из предоставляемых нам лекарственных средств нельзя использовать как наркотик.
– Я ждал тебя вчера.
– Мне нечего было рассказать, – отвечаю, отводя взгляд. Филин стоит напротив, слишком близко. Мне неприятно на него смотреть.
– А сегодня? – едва не мурлычет. Самодовольный, получивший свое мартовский кот.
Качаю головой.
– По-прежнему ничего.
А в следующую секунду задыхаюсь от того, что Филин резко выбрасывает руку вперед и хватает меня за горло.
– Ты шутить со мной вздумала? – рычит, вмиг утрачивая все свое благодушие. – Я же ясно объяснил, что с тобой будет, если ты не станешь полезной.
Мало мне груди, теперь еще и на шее останутся следы от пальцев.
– Пересмешник приходит и ложится спать, – хриплю, запретив себе вырываться. – Мы почти не разговариваем.
– Только трахаетесь? – морщится. Отдергивает руку. – Наслышан.
Спасибо Чайке – наслышаны все.
Накрываю шею ладонью.
– Перестать? – спрашиваю. Не могу отказать себе в удовольствии.
Получаю пощечину. Плевать, это того стоило.
– Не смей дерзить. – Отряхивает руку, будто запачкался. – Такие, как ты, больше ни на что не годятся, так что отрабатывай. И вызнай, что у него творится в голове, а не только между ног. Ясно?
– Ясно, – повторяю эхом.
– У тебя неделя.
Плохо, мне нужно две.
– А теперь пшла вон!
С превеликим удовольствием, ублюдок.
Не заставляя просить себя дважды, быстро скрываюсь за дверью.
Если случится чудо и мы сможем сбежать, то что?
Мы будем спасены, а остальные? Филин останется здесь. С Совой. С Рисовкой. С Олушей, способной лишь, как оказалось, плеваться ядом, но слишком слабой, чтобы кому-то противостоять как морально, так и физически.
Сова призывает думать о себе и не высовываться.
Но разве это правильный путь?
Мой путь?
– Ты знала, что Филин насилует Рисовку? – вернувшись на огород, с ходу огорошиваю своим вопросом Сову. Та, как обычно, работает в отдалении от других, и я могу не опасаться, что нас подслушают.
Опускаюсь возле женщины на корточки, внимательно слежу за выражением лица.
Сперва оно не меняется. Сова с кряхтеньем выпрямляется, упирая ладонь в натруженную спину. Вытирает лицо платком из кармана длинной юбки, убирает обратно и лишь потом обращает на меня гневный взгляд. То, что я сижу, а она стоит, как нельзя кстати – Сова невысокого роста и при других обстоятельствах ей бы не удалось смотреть на меня сверху вниз.
– Гагара, – в скрипучем голосе и злость, и предостережение, – сколько раз я говорила тебе думать о себе и не лезть, куда тебя не просят?..
Миллион раз, должно быть.
– …Этот мир не переделать.
– Изменить можно все что угодно, – возражаю.
Я хочу в это верить. Я пытаюсь в это верить.
Сова смеется скрипучим, каркающим смехом.
– Пересмешник тебе сказки на ночь рассказывает?
В прошлый раз Дэвин напомнил мне своим поведением Сову. А теперь она напоминает мне Дэвина, из того воспоминания о нашем расставании. Он точно так же внушал мне, что все уже предрешено и нужно смириться со своей участью.
– Чего ты хочешь? – Наконец женщина устает бороться со мной взглядом.
– Посоветоваться, – отвечаю прямо.
Сова крякает.
– Однако… Клюку положи, – велит, и я быстро выполняю ее указания, мастеря «скамью» посреди борозды. Женщина с трудом сгибает больную ногу и садится. Ловлю злой взгляд Чайки, брошенный в нашу сторону, – заметила, что мы не работаем. – Что ж, слушаю тебя.
– Что будет, если убить Филина?
Глаза Совы округляются.
– Ты сдурела, глупая птица?! – рявкает. Чересчур громко. Теперь на нас оглядывается не только Чайка.
– Я задала вопрос, – не отступаю.
