И на эту туманную дорогу, раскисшую и залитую водой, напряженно смотрели глаза Маши, и губы сжаты, и между бровями обозначилась упрямая складка.
Здесь пойдут титры будущего фильма…
Ее родители жили в большой северной деревне, что находится недалеко от Холмогор, родины Ломоносова. С крутого обрыва смотрели в холодную даль высокие полутораэтажные рубленые избы. Внизу одиноко притулился к берегу старенький, рассохшийся дебаркадер.
Будили их по утрам тихие зори, и рдела вода в реке, и показывался край умытого чистого солнца, и они шли на работу.
…Маша появилась в деревне неожиданно. Похудевшая, с провалившимися черными глазами и задубелым, обветренным лицом. И скулы выпирали, как у татарки.
А дома собрались ужинать. Отец сидел за столом, умытый и причесанный, рядом брат Шшка. Мать возилась, у печки.
И когда Маша отворила дверь, они замерли, с каким-то испугом уставились на нее.
И Маша молчала, переводила глаза с отца на мать, потом — на брата.
— Доченька-а, — тихо выдохнула мать и шагнула к Маше, уткнулась лицом ей в грудь.
Отец молчал, и взгляд у него был недобрый.
Пашка улыбался во всю рожу, потом полез было из-за стола, но отец цыкнул на него:
— Сиди!
Маша гладила мать по плечам, целовала в седые волосы.
— Ну, что, путешественница! — ехидным голосом спросил отец. — Много стран объехала, много денег наработала?
Маша не ответила, устало сказала матери:
— Помыться бы мне, ма.
— Сейчас, сейчас, милая ты моя! — всхлипнула мать и заторопилась из комнаты.
Маша присела на лавку, расстегнула пуговицы на пальто.
— Чего молчишь? — спросил отец.
Маша опять не ответила.
— Я побегу, — сказал Пашка, взглянув на отца. — Баню помогу растопить.
И, не дождавшись ответа, вскочил, пошел из комнаты. На ходу смотрел на Машу и радостно улыбался.
…Потом они ужинали в молчании. Пашка смотрел на сестру, не выдержал, спросил:
— Ну, как там?
— Где?
— Ну, где была?
— Ничего… хорошо…
— Совсем вернулась или опять путешествовать надумаешь? — строго спросил отец.
— Совсем, — коротко сказала Маша.
— То-то, — удовлетворенно хмыкнул отец. — Хорошо хоть одна приехала, а не с дитем. Таких теперь — пруд пруди.
— Могла и с дитем, — сказала Маша.
Отец с испугом выпучил глаза, некоторое время переваривал сказанное, потом крикнул:
— Хмнда! На порог бы тогда не пустил…
— Ну, что мелешь-то? — укоризненно проговорила мать. — Дочь домой приехала…
— А я тоже сбегу, — вдруг ляпнул Пашка и тут же заработал оглушительную затрещину.
— Че дерешься-то? Че дерешься? — Лицо Пашки сморщилось, он собрался заплакать. Потом встал и вышел из комнаты.
— Совсем осатанел, — качнула головой мать.
Неожиданно голова Пашки просунулась в дверь.
— Дурак старый! — буркнула голова и скрылась.
Отец снова крякнул, почесал затылок.
— Такой же растет… Понарожала бешеных. — Он глянул гневным глазом на мать. — В другое время за такие дела шкуру бы спустили… А теперь все грамотные, телевизор смотрют… А из школы полный портфель двоек таскает! — Он вдруг повернулся к Маше. — Замуж пойдешь?
Дочь не ожидала такого вопроса, недоуменно посмотрела на отца, потом как-то странно усмехнулась.
— За кого?
— Найдем! Женихов на деревне хватит! Свадьбу сыграем…
Маша вновь усмехнулась.
— Ты не ухмыляйся! Отец твой жизнь прожил, войну прошел…
Дверь отворилась, и опять просунулась Пашкина голова:
— Мам, молока мне на сеновал принеси, — быстро сказала голова и скрылась.
— Я те дам! — крикнул отец. — Я тебя, сукиного кота, и на сеновале достану!
Но уже чувствовалось, что злость у него прошла и кричит он больше для порядка.
— Сиди, сиди, — урезонила его мать и, налив до краев кружку молока, положила сверху ломоть хлеба, зашаркала к двери.
— А для тебя, Мария, вижу, жизнь — не жизнь, а так, шутки разные, — снова заговорил отец. — Поживешь дома, а потом опять какой номер выкинешь. Глаза я твово боюсь, Мария… Дурной глаз, бешеный… — Отец говорил тихо и устало. — Мне для твоего счастья жизни не жалко. Ты только скажи, чего тебе надо…
— Ничего мне не надо, отец.
— Эхх, а чего из дома сбегла?
— Вернулась же. — Маша смотрела на него, и ей захотелось обнять отца, поцеловать его в колючую, небритую щеку.
И она встала, подошла к отцу, поцеловала. Он прижал ее к себе, погладил по голове тяжелой рукой.
— Намаялась, Машка? — тихо спросил он.
— Нет, мне хорошо было.
— Чего ж тогда вернулась, коль хорошо было?
— Кончилось хорошее, отец, вот и вернулась… Не сердись.
— «Кончилось»… — раздумчиво повторил отец. — Надо, чтоб всегда хорошо было… Я воевал за это…
— Всегда хорошо не бывает.
— Бывает! — Отец упрямо мотнул головой. — Матери внуков понянчить хочется… Чтоб у тебя счастье. Как у всех людей…
Вошла мать, и отец тут же отпихнул от себя Машу, и лицо сделалось злым и неприступным.
— Носишь? — спросил он мрачно. — Потакаешь?
— Кто ж потакать будет? — спокойно возразила мать.
…Потом они лежали на сеновале с Пашкой. Когда Маша достала папиросы и чиркнула спичкой, у Пашки глаза чуть не вылезли на лоб.
— Даешь! — восхищенно выдохнул он. — Батя, если увидит, его кондрашка хватит… Оставь потянуть…
