Татьяна молча плакала и поливала из душа голову и голую спину сына. Потом она уложила его в постель, погасила везде свет, оставив горящим маленький ночничок, уселась рядом и бесконечно долго сидела неподвижно. Несколько раз начинал звонить телефон, но она словно не слышала. Потом в прихожей заверещал звонок. Она вздрогнула, пошла открывать.
На пороге, опираясь на палку, стоял Юрий Николаевич. Лицо у него было встревоженное.
— Ради бога, извини. Звоню весь вечер — и никого. У тебя все в порядке?
— А у тебя? — в свою очередь сухо спросила Татьяна.
— Придется возмещать стоимость ремонта «Жигулей». — Он с улыбкой пожал плечами.
— Зайди. Кофе хочешь?
— Не откажусь. — Он заскрипел протезом, входя в прихожую. — Виктор дома?
— Спит.
На кухне они вновь долго молчали. Татьяна хлопотала у плиты. Юрий Николаевич задумчиво смотрел на нее, сложив руки на набалдашнике палки.
— Зачем ты это сделал? — вдруг спросила Татьяна. — Эту свою дурацкую танковую атаку?
— Почему — дурацкую?
— Потому… Сколько будет стоить ремонт? Тысячи полторы? Две? А своя машина? Еще тысячу? У тебя есть такие деньги?
— Нету.
— Где ты их достанешь?
— Займу, — улыбнулся Юрий Николаевич. — Потом будут вычитать из зарплаты,
— Ты это сделал из-за меня?
— Н-нет… — нахмурившись, он покачал головой. — Тут такое дело, Таня… Нельзя бить фронтовиков по лицу…
— Бог мой, ты все еще романтик, — усмехнулась Татьяна.
— Что поделаешь… — виновато согласился он. — Романтик…
Она поставила кофе на стол, чашки, налила. Вдруг с тоской посмотрела на Юрия Николаевича:
— Ты счастливый… Ты смог воевать… А я? Иногда начинаю думать, и становится страшно, кричать хочется. Зачем я родилась? Для чего? Ведь я школу с золотой медалью кончила. В университете на курсе одной из первых была. И для чего все это? Чтобы остаться одной, никому не нужной? Неужели в этом и был смысл моего рождения? — Она отвернулась, нашарила на подоконнике пачку сигарет.
— Что сказал врач? — после паузы спросил Юрий Николаевич.
— Это очень тяжелое лечение, Юра… Не знаю, выдержу ли я его.
— А Виктор?
— До него очередь еще не дошла.
— Надо выдержать, Таня…
— Ох, Юра, легче всего сказать «надо».
— Надо, — с силой повторил Юрий Николаевич.
— Для чего?
— Глупый вопрос. Сама знаешь, что глупый, а спрашиваешь. Чтобы жить дальше.
— Для чего? — Глаза Тани были сухими и горячими.
— Чтобы жить…
…К двум часам они, как было условлено, приехали в клинику, но врача Андрея Степаныча на месте не оказалось.
— С Андреем Степанычем несчастье, — коротко объяснила медсестра, — он в больнице.
— Боже мой, что такое? — испугалась Татьяна.
— На него позавчера вечером напали хулиганы и зверски избили, — дрогнувшим голосом ответила медсестра.
— Какой ужас…
— Какая-то шпана. Так избили, что он только сегодня пришел в сознание. Сломаны три ребра, пробили голову. Прямо не люди, а звери. Я бы таких просто… стреляла бы, как бешеных собак!
Виктор смотрел в сторону, слушал со скучающим видом.
— Какой ужас… — шепотом повторяла Татьяна. — Боже мой, какие негодяи… Их не поймали?
— Где там! Напали, как темно уже было. Избили и разбежались. Просто фашисты какие-то.
— А навестить Андрея Степаныча нельзя?
— К нему пока не пускают. Состояние очень тяжелое.
— Понимаю, понимаю… — шептала Татьяна.
…Они вышли из клиники, сели в машину. Поехали. Виктор опустил боковое стекло, закурил. Татьяна покосилась на него:
— С кем ты позавчера дрался?
— Какое это имеет значение? — поморщился Виктор.
Татьяна некоторое время молча вела машину, и вдруг ее поразила простая, ясная мысль, и она от неожиданности резко надавила педаль тормоза. Раздался скрежет и визг, Виктора бросило вперед, и он сильно ударился лбом о ветровое стекло.
— Ты что, с ума сошла? — Виктор потирал ушибленный лоб. — Кто так ездит?
— Так это… ты? Это ты избил Андрея Степановича? Ты со своими подонками-дружками? — тихо спросила Татьяна, и ей самой сделалось жутковато.
— Ну я… А что? — зло посмотрел на нее Виктор.
— К-как… что? Что ты мелешь? Ты только подумай!
— Ладно, кончай! Сама говорила, что он тебе отвратителен!
— Ты… не только негодяй, ты… жалкий трус и ничтожество! Ты испугался, что тебе придется говорить и слушать о себе правду! Испугался!
— Ладно, испугался! Просто не желаю, чтобы всякие… шарлатаны копались в моей душе! И отстань от меня! — почти закричал он со злобой и ненавистью.
И Татьяна ударила его по щеке. Ударила сильно. И сказала:
— Когда тебя посадят в тюрьму, я даже не вспомню про тебя.
— Я в этом не сомневаюсь, — сквозь зубы процедил Виктор. — А если ты меня когда-нибудь еще раз ударишь… — Он не договорил, вышел из машины и захлопнул дверцу.
Татьяна окаменело смотрела, как медленно удалялась фигура Виктора, как он смешался с потоком прохожих, растворился в нем. И вдруг она упала грудью на руль, завыла, заголосила истошно. Длинно загудел клаксон, машины притормаживали, объезжали «Жигули», стоявшие на проезжей части.
— Что делать, мамочка, что делать, миленькая?! Помоги, мамочка-а!
Наконец подошел постовой милиционер, открыл дверцу:
— Что такое, гражданка? Мешаете движению, нарушаете…
Ответом ему был истошный бабий вой…
