Шляпником он прозвал дельца, господина Мямлина. Одних только всевозможных котелков у него Игнатьев насчитывал около пяти. Цилиндры, мягкие федоры, один хомбург, трилби, а твидовых кепи всех мастей – к каждому шейному платку.
– Он сам же обещал их и установить. За это я должен буду сделать новое кресло для его матери, чтобы оно качалось и могло ездить по дому, кроме того, есть работа для Гаври. Он, оказывается, мне писал, письмо пришло по пневмопочте и лежало у меня дома. Просит заменить глаз… Так что деньги будут! Ну, пошли вниз, в тепло, Афанасий Степаныч.
– Одноглазый ещё наглость имеет обращаться к вам, – проворчал Уточкин, спускаясь вслед за Дмитрием вниз, – пришёл тут, напакостил. Хельга говорила, что в трости у него лезвие выдвигается. Так он ей его к горлу приставил, и неизвестно, говорит, чем бы это кончилось, если бы не Саша.
– Как он узнал про это моё жильё, ума не приложу, я старался с ним особо разговоров не вести. Он обратился ко мне после ранения в глаз, я помог. Лишь после узнал, что слава о нём шла дурная – торговец людьми.
– Каков мерзавец, – скривившись, проговорил Уточкин, – нет, я не знал таких подробностей.
Подвал походил на разворошенный и оставленный вдруг всеми муравейник. Койки, койки, неубранные, смятые. Разбросанные вещи, инструменты вперемешку лежали на стеллажах, не занятых под спальные места. Длинная столешница, висевшая на кронштейнах по правой свободной стене, была завалена грязной посудой, оставленной после ужина.
– Сегодня никого, а к вечеру Глеб обещал пятерых привести. Некоторые остаются на два дня. Им выгоднее у вас работать за такую-то плату. Вы мне оставьте, Игнатьев Михайлович, деньги для расчёта с ними, – Уточкин стянул куртку и повесил аккуратно на один из длинных гвоздей, которыми были усеяны стены у входа. – А то в прошлый раз еле отбрехался, дескать, за две недели разом получите, а они мне – сейчас подавай и всё тут. Хоть режьте, говорю, ребята, нет денег. Ну, думал, не порежут, так накостыляют точно. Глеб их как-то отговорил.
В люк застучали с той стороны. Потом дверца приподнялась и показалась голова женщины.
– Заходи, заходи, Дарья Матвеевна, – разулыбался Афанасий Степаныч и пригладил взъерошенные седые волосы.
Женщина каждое утро приходила убирать подвал. Иногда готовила, когда приходили работать люди. Так было до пожара. Потом Игнатьев отказался от её услуг. Теперь пришлось обратиться снова. Молчаливая, уставшая, кажется, навсегда, но сохранившая грустную улыбку и тихий голос. Потерявшая мужа-рыбака в море и вырастившая двух мальчишек одна, она сторонилась мужчин, хоть и могла бы ещё выйти замуж.
Игнатьев платил ей десять рублей в неделю. Для женщины это был очень хороший заработок, к тому же здесь никто не требовал, чтобы она работала полный день, и она никогда не отказывалась помочь младшему Игнатьеву.
Женщина молча принялась собирать посуду в большой таз и уносить её на кухню.
– Как дела, Дарьюшка? Появился твой младший? – спросил Уточкин, следя за ней ласковым взглядом. Взгляд неторопливо пробегал по плечам, по груди, по шее, по пушистым завиткам длинных светлых волос, убранных в тяжёлый узел.
– Пришёл, – односложно ответила Дарья.
– В участке сидел или ещё где отсыпался?
– В участке.
– Подрался опять?
– Подрался.
– Не сильно побили хоть? – не унимался Уточкин, глаза его смеялись, наблюдая за серьёзным выражением и мягкой улыбкой на лице Дарьи Матвеевны.
– Не сильно.
– Пьёт он у тебя, Дарья, – подмигнул Дмитрию Уточкин.
– А кто нынче не пьёт?! – от мягкой улыбки Дарьи не осталось ни следа. – Ты что ли, Афанасий?! – она остановилась и зло уставилась на Уточкина.
– Ну-ну-ну… я ж сочувствую, Дарья Матвеевна, не кипятись!
– Сочувствует он! Знаю, я вас собутыльников! Глаза бы мои вас не видели!
Игнатьев за спиной Дарьи помахал ассигнациями рассмеявшемуся понимающе Уточкину, положил их на стол и быстро выбрался наверх. Прикрыл люк и с облегчением вздохнул, когда резкий женский голос стал почти не слышен. Ругаются. Уточкин не мог упустить случая подразнить. Тогда обычно блёклое лицо Дарьи Матвеевны розовело, глаза становились прямо фиалковыми от злости, а Афанасию Степановичу того и надо, слабость он имел неодолимую к женскому полу, как он сам говорил.
– Вот, – говорит, – ведь, мучается одна, бьётся, как рыба, некому ей помочь… А сама пухленькая, славная, как мимо такой пройти…
– Так своя же есть.
– Да, что у неё без меня дел нет? – искренне удивлялся Уточкин и посмеивался в усы.
15. Работа для Саши
Маргарита Николаевна Дорофеева, мать Ивана Дорофеева, занимала шесть комнат правого крыла первого этажа двухэтажного дома на Пихтовой улице. Это был дом, который когда-то весь принадлежал её семье. Несчастье с мужем заставило их принять решение о сдаче комнат внаём. Было добавлено ещё шесть ванных комнат, столько же уборных, в трёх смежных комнатах убраны двери и заложены кирпичом дверные проёмы. Столовую и кухню на первом этаже расширили, планируя готовить небольшие обеды. Только обеды, потому что на большее поначалу не хватало денег.
