Они прошли через парк, глазея по сторонам. Коля заранее нашел на карте адрес клуба коллекционеров — недалеко, в прогулочной части города. Нестеров проводил Саксонова и двинулся вниз по бульвару.
Портновский манекен, выставленный в витрине небольшого ателье, привлек его внимание. Молоденькая продавщица с чуть раскосыми глазами говорила по-русски. Она принесла ему целую стопку модных журналов с выкройками, и Нестеров купил четыре штуки, кое-как засунул во внутренний карман пиджака.
Он вышел на набережную чуть раньше назначенного времени, но Саволайнен уже ждал его, сидя на парапете, покуривая сигарету. Матиас поднял глаза на Алексея и сказал вместо приветствия:
— Вчера погибла журналистка Хильда Брук. Я не верю, что она покончила с собой. И не хочу думать, что это сделали ваши… из-за этого чертова самолета!
Нестеров не знал, что сказать, но Саволайнен и не ждал ответа. Он развернулся и пошел в сторону бульвара.
— Куда ты?
Матиас махнул рукой.
— Пойдем, выпьем пива.
Потом они сидели на заброшенном причале в портовой заводи. Нестеров разулся, опустил ноги в воду. Он с удовольствием потягивал прохладное пиво из стеклянной бутылки с длинным горлышком, слушал нервную, сбивчивую речь Матиаса.
— Почему не признаться, что ваши сбили самолет? Вот за это не любят политику Советов — вы скрываете, отрицаете очевидное… Поэтому вас все боятся!
— Пускай боятся. Лишь бы не лезли к нашим границам, — Нестеров неторопливо отпил из бутылки. — Ты хоть понимаешь, что сегодня даже одиночный самолет может причинить противнику серьезный вред? А если он прорвется с ядерной бомбой?..
— У вас тоже есть бомба! Никто в здравом уме не станет на вас нападать!
Вдалеке у небольшой отмели на воду сели три большие белые птицы. Неужели лебеди? Нестеров вдохнул всей грудью, чувствуя непривычный покой и отрешенность.
— Скажи мне, Матиас… На кого ты работаешь? На американцев?
Саволайнен, не в силах сдержать раздражения, вскочил, размахивая руками.
— Ты совсем дурак? Я коммунист! Я жизнь отдал этой партии!
Он прошелся по причалу, взъерошил волосы.
— Русские! Вы весь мир втянули в свою затею! Построить рай на земле! Но оказалось, что вместе с раем непременно надо строить ад для всех, кто не соответствует вашей картине будущего!
Нестеров усмехнулся.
— Ничего себе, разошелся! Что тебя так припекло?..
Саволайнен, немного успокоившись, снова сел рядом.
— Не будем спорить, Алексей. У меня к тебе серьезный разговор, — он полез в карман и достал вырезку из немецкой газеты. — Помнишь его? Готлиб Шилле, начальник тюрьмы Плетцензее…
Нестеров сощурился на солнце, разглядывая фотографию Шилле.
— Я все помню, Матиас. И тот лес, и тот день… И ту могилу, где осталась Мария.
Саволайнен торопливо перебил.
— Захоронение перенесли. В тюрьме хотят открыть музей… Я делал запрос в архив, и мне написали, что в феврале 45-го года Шилле погиб на линии Курляндской обороны.
Саволайнен помолчал. Затем достал другую фотографию. У большого стеклянного окна стоял человек с залысинами на лбу, с небольшими усиками. Шилле постарел, усох, но это был тот самый нацистский офицер, который летом сорок первого года расстреливал французских коммунистов в лесу рядом с военным аэродромом. За его плечом виднелся профиль женщины с заостренным носом. Нестеров узнал Мезенцеву.
— А эту фотографию несколько дней назад случайно сделал наш репортер. На башне Олимпийского стадиона…
Нестеров быстро взглянул на Саволайнена, взял фотографию, пристально разглядывая.
— Значит, Шилле жив?
— Да. Пришлось провести целое расследование… Он въехал в страну как Сайрус Крамп, американский фабрикант. Цель — туризм и отдых.
Нестеров показал на Мезенцеву.
— Эта женщина — та, с крысами, на пресс-конференци.
Саволайнен кивнул.
— Мадам Мезенцева. Я ее немного знаю. Эмигрантская община устраивает акции у русского посольства, она всегда участвует…
Нестеров почесал переносицу.
— Знаешь, у нас в газетах пишут — США принимает нацистов, дает им работу в спецслужбах, на военных заводах… Я думал — так, преувеличение.
— Не «так»… В ФРГ год назад проходили слушания по делам двадцати пяти командиров анйнзацкоманд. К реальным срокам приговорили только двоих… Остальные были отпущены на свободу.
— Ну… Зато пиво у вас хорошее, ничего не скажу.
Нестеров поднялся на ноги и начал надевать носки и ботинки.
— Мне пора идти. Дай мне эти фотографии. Поговорю с нашими… Подумаем, как быть.
— Я решил сделать репортаж о тайном расстреле французских коммунистов, — сказал Матиас. — Отправлю материал в Париж, в еврейские организации. Попробуем возобновить дело, подать в суд. Шилле не должен оставаться на свободе.
Вместе они двинулись по набережной в сторону парка.
— Вот ты говоришь, мы, русские, перенесли на землю рай и ад. А разве Шилле не заслуживает ада? Не когда-то там, в загробной жизни, предположительно, а прямо здесь, на земле? Чтоб как следует ад, чтобы наверняка? За Марию, за всех невинно убитых и замученных? За чудом выживших?
