А у человека, не обладающего творческими способностями, нет точки приложения своих духовных и душевных сил. Написать он об этом не может, воссоздать в пластическом образе тоже.
Ему остается копить все внутри себя, не всегда даже имея надежду поделиться с близкими людьми, что ужасно, ведь только разделенная радость – радость полноценная.
(2000)
Любое творчество держится на абсолютно ювелирном и фантастическом мастерстве, на ремесле, которое я чрезвычайно ценю, особенно в последнее время.
Сейчас у меня возникает желание сделать спокойную и продуктивную паузу, до момента, пока внутри не защемит настолько, что я не смогу не говорить. Если этого не возникает, то не нужно себя насиловать. Нужно заниматься делом, читать.
Для меня крайне важно также то, что я могу говорить только на тему, внутри которой возможна импровизация. Если я привязан к сюжету настолько, что не могу сделать ни шагу в сторону, то фильм выйдет холодным.
Интервьюер:
Стараюсь не допускать этого. Но бывало.
Бывало, что я переснимал все.
Я не хочу браться за картину, где могу оказаться заложником материала.
Да. Это как пельмени.
Нахожу этот пример довольно точным. Когда ты очень голоден, то закидываешь вариться пачку пельменей, в которой пятнадцать – двадцать штук. А так как ты очень хочешь есть, то нетерпеливо стоишь над кастрюлей и хватаешь тот, что всплыл первым…
Вот они сейчас варятся в этой кастрюле, мои восемь или десять планов. Причем я знаю, что если «приготовить» их правильно, то останется единственно возможный.
И тогда – вперед!
Во всяком случае, я чувствую, что сейчас у меня вырастает какая-то более глубокая мысль, нежели просто кино про что-то.
(2004)
Вопрос:
При всей простоте вопроса ответ на него очень труден…
У нас была такая притча маленькая в кино: если сняли хороший фильм – его снял министр Ермаш, а если плохой – то режиссер такой-то. Но как бы ни складывались обстоятельства, все равно ты обязан сказать: я делаю так, потому что я за это отвечаю. И никто за это, кроме меня, отвечать не будет.
Это трудно, но это единственный выход.
ТЕАТР
(1980)
Интервьюер:
Очень люблю театр, чем дальше, тем больше.
Но меня утомляет в сегодняшнем театре отсутствие декораций, какие-то алюминиевые конструкции, актеры, собственноручно передвигающие мебель… Я стосковался по театру с декорациями, чтобы после каждой картины падал занавес и шли бы перестановки. Мне хотелось бы дойти в театре до «гиперреализма». Если люди на сцене едят, в зале должен быть запах еды.
Хотел бы поставить в театре «Дядю Ваню» Чехова, но для этого мне понадобилось бы выстроить на сцене весь дом – огромный, комнат в двадцать шесть, – но в этих комнатах люди не живут, они заброшены, захламлены, а все действие происходит на маленьком пятачке…
А безликая условность в театре, по-моему, не достоинство, а стремление к ложно понятой «современности». Ведь пожилого человека мы уважаем за то, что он пожилой, а не за то, что он, натянув джинсы, пытается поспеть за молодыми…
(1984)
Вопрос:
С этого, собственно, началась моя биография.
Для меня не существовало проблемы – кем быть. В школьные годы поступил в детскую студию, которая функционировала в ту пору при Московском драматическом театре имени К.С. Станиславского. Участвовал в нескольких спектаклях тогдашнего репертуара.
В настоящий момент очень хочу попробовать себя в качестве театрального режиссера. Говорят, в моих картинах появилась театральность. Возможно. И я не считаю это недостатком.
Год назад у меня была идея поставить в кино и театре одну и ту же пьесу с одними и теми же актерами. При этом спектакль решить как можно более кинематографично, а фильм – возможно более театрально. То есть решить на одном и том же драматургическом материале разные художественные задачи.
Мой эксперимент закончился только фильмом – «Без свидетелей». Правда, снимались те же самые Михаил Ульянов и Ирина Купченко, с которыми репетировали мы в Театре имени Евг. Вахтангова.
Почему не дошел до премьеры спектакль?..
Мы не нашли общего языка с главным режиссером этой талантливой труппы. Знаете, как это бывает, когда собеседники говорят каждый по-своему, когда отдельные слова понимаешь, а в смысл они не складываются.
(1984)
