Публичное одиночество полностью

И так мы всех распределили. Кто – гобой, кто – скрипка, кто – виолончель. «А теперь, – говорю, – вспомните нашу мелодию… Все ее знаете?» – «Знаем». – «Теперь давайте так. По тексту. Помните, кто за кем говорит?» – «Помним». – «Пожалуйста, не говорите ни слова, а пропойте эту музыкальную фразу, только так, как ее исполнили бы литавры, флейты, скрипки…»

И тут произошло чудо!

Они стали двигаться по-другому – так, как музыкальная пластика обязывает. Литавры не могут двигаться, как контрабас, а флейта, как гобой. Вообще, к слову сказать, я уверен, что любое искусство – поэзия, живопись, театр, кино – пытается быть похожим на музыку, ибо она самая абстрактная и самая всеобъемлющая, не надо знать ни языки, ни философию, музыка дословесна.

Таким образом мы стали разбирать каждую сцену, забыв про текст. И, разыгрывая разные музыкальные фразы, я понял, что с этими актерами происходят изумительные превращения.

Безусловно, я проделал с ними все это не оттого, что такой умный, а от ужаса, мне некуда было деваться – лучше пусть так поют, чем так говорят. (XIII, 1)

(2006)

Интервьюер:Когда Вы в последний раз выходили на сцену? Чуть ли не в юности, наверное?

Последний раз, равно как и первый, когда еще в школе учился и в студии при театре Станиславского занимался параллельно.

Но, скажем, я ставил здесь <в Италии> «Механическое пианино» и как будто сам при этом играл. Актерский фермент у меня все равно на репетициях вырабатывался.

Я понимаю – Астров. Но «О вреде табака» – выбор неожиданный.

Итальянцы попросили.

Трудно было непривычный материал осваивать?

Трудно было переключиться. Это как три разные программы: сначала Астров, потом рассказ про Марчелло, потом «О вреде табака». Возблагодарил Константина Сергеевича Станиславского и Михаила Чехова за свою крепкую актерскую школу.

Волновались?

Конечно, волновался. Виски даже тяпнул немножко перед выходом.

Вы сцену любите? Это ваше – по ощущению?

Я люблю сцену, мне нравится это дело – оно такой драйв дает, и смею думать, что я могу увлечь зрителя вот так, вживую. (I, 126)

(2008)

Интервьюер:Вам на драматическую сцену пора – не было таких настроений?

О, я очень хочу. Мне даже как-то короля Лира предлагали сыграть.

А Лира – Вам рано.

Может быть…

Но Вы бы многое могли переиграть и в мировом репертуаре. Какой бы из Вас получился граф Альмавива из «Женитьбы Фигаро»!

Да какой бы из меня получился граф Альмавива?! Просто «граф Армавира»! (I, 132)

(2010)

Давняя мечта – поработать в качестве театрального режиссера (чем я занимался когда-то в Щукинском училище). Поставить на сцене «12». Поставить мюзикл «Раба любви», написанный Эдуардом Артемьевым и Юрием Ряшенцевым.

Но главное – блок из нескольких пьес Чехова. Все время возвращаюсь к этой идее и с удивлением замечаю, что чеховские пьесы – как ртуть. Они меняются вместе с тобой. С возрастом ты выделяешь в Чехове совершенно разные вещи. (XV, 46a)

Театр «Нон-стоп»

(1991)

Это будет не рассчитанный на зрелища театр, где работают двенадцать часов в день – с десяти часов утра до девяти часов вечера. Там будут идти три-четыре программы. (Как в церкви – люди входят и выходят во время службы.) Программы могут быть составлены по письмам Чаадаева, переписке Короленко и Луначарского, статьям Федорова или Бердяева.

То есть мы хотим знакомить людей с серьезной философской литературой, а не суррогатами «под Маркса». Мы хотим, чтобы постоянно там бил такой вот ручеек отечественной философской мысли. Это должно стать местом, где человек получал бы информацию о том, откуда он родом. (I, 36)

ТЕЛЕВИДЕНИЕ

(1993)

Когда жена президента православной страны на Страстной неделе жарит мясные котлеты и никому в голову не приходит, что об этом хотя бы не надо говорить по телевидению, то у меня такое ощущение, что происходит всеобщее помешательство…

Гигантский идеологический напор телевидения, которое учит, что нам говорить, что делать, как думать, – особенность нашего времени.

И обратите внимание: как дружно все это делается… (I, 50)

(1994)

Я просто думаю, что на сегодняшний день извращенность нынешних лет достигла такого совершенства, когда толкование любой идеи, любого фильма может быть повернуто новыми хозяевами в какую угодно сторону, когда как бы поровну все распределено в эфире, по телевидению, по радио и так далее.

Обратите внимание, какая постоянно напряженная идет информация по телевидению и радио.