— Хорошо! Тогда пойдём поужинаем где-нибудь, и ты расскажешь мне, что у вас с женихом не так. Мне важно понять, чтобы самому не допустить ошибок.
Тьфу ты! Но хоть не в кино идём, и на том спасибо. А рассказать я смогу, пусть не волнуется. Или, наоборот, пусть трясётся от страха.
Мы идём в ресторан, где работает моя знакомая. Несмотря на субботний вечер, она находит для нас угловую кабинку, самое то для интимного разговора. Встав за спиной Димы, она показывает мне большой палец. Он ей понравился, видите ли!
Заказываем вино. Видимо вспомнив о прошлом разе, когда он выпил на пустой желудок, Дима просит принести несколько закусок. Я мысленно усмехаюсь. Не поможет, милый, не поможет…
Во время еды мы разговариваем о работе, о жизни, и наша беседа кажется мне подозрительно нормальной, даже приятной. Но потом Дима возвращается к теме вечера.
— Буду благодарен, если ты расскажешь мне о том, что произошло в ваших отношениях с женихом. Разумеется, я сохраню всё, чем ты поделишься, в тайне.
— Правда? — кокетливо хлопаю глазами.
— Это, конечно же, на твоё усмотрение, что рассказывать, а что нет. Я не хочу, чтобы это было для тебя травматичным.
Коварно хихикаю в мыслях. Травматично будет не мне, а Диме.
— Спасибо! — Изображаю милую улыбку. — Понимаешь, дело в том, что я люблю… секс. Разумеется, только с одним мужчиной, с которым я связана отношениями.
При слове «секс» глаза Севастьянова стекленеют. Я на верном пути.
— И если между нами есть доверие, то я многое могу позволить своему мужчине. Почти всё, — шепчу доверительно. — Вот взять тебя, например… Тебе нравится, когда берут глубоко в горло?
Севастьянов сглатывает, открывает рот, чтобы ответить, но ничего не говорит.
— Да-да, понимаю, ты не уверен, нравится или нет, — продолжаю оживлённо.
Дима жестикулирует, двигает губами, пытается поспорить, что ему это да-да-да-да-да конечно же нравится. Однако не издаёт не звука.
— Для полного наслаждения сексом необходимо полностью доверять друг другу, — продолжаю невинным тоном. — Тогда глубокий минет становится праздником единения для вас обоих. Или возьмём к примеру меня. Я далеко не каждому мужчине соглашусь сесть на лицо. Да-да, отнюдь не каждому…
Изображаю глубокую задумчивость, как будто вот прямо сейчас представляю себе этот крайне интимный акт. Откидываюсь на спинку стула, провожу ладонью по груди. Взгляд моего осоловевшего приятеля следует за моей ладонью, как приклеенный.
— Не стану лгать, кончать мужчине на язык — это ни с чем не сравнимое удовольствие, но опять же, для этого необходимо глубокое доверие. А я, наверное, никогда не доверяла моему жениху. Да, никогда… И у него были странные требования. Например, ему не нравилось, что я не ношу трусики. — Разворачиваюсь на стуле так, чтобы были видны мои ноги и край чулка-сеточки. — А зачем мне трусики? Мой жених волновался, что мне будет холодно. Как ты думаешь? А? — Зову его несколько раз, потому что его взгляд намертво сосредоточен на верхе моего чулка.
— Да, — выдавливает он наконец. — Можешь простудить…
— Что?
— … ся. Простудиться.
Веду пальцем по краю чулка, потом ныряю в разрез…
Севастьянов подскакивает на ноги. Выхватывает бумажник, бросает на стол несколько купюр. Хватает меня за руку, вздёргивает на ноги и тащит за собой из ресторана. Наконец-то!
Б
Мне кажется, водитель остановил машину, чтобы зайти в магазин, и не собирался никого подвозить, но под грозным и горящим взглядом ажитированного самца Севастьянова быстро перестаёт спорить и с визгом шин срывается с места, чтобы проехать полквартала до моего дома на рекордной скорости. Всё это время Дима тискает моё обнажённое бедро, норовя скользнуть куда не положено и разрешить вопрос, надеты на мне трусики или нет.
Он всё-таки удерживается от непристойных действий в машине, однако подъезд становится свидетелем неотложной вспышки страсти. Дима подхватывает меня, усаживает на перила, встаёт между моих раздвинутых ног и целует меня взахлёб. Как будто умрёт, если его заставят подождать две минуты, пока мы доберёмся до квартиры. А его руки… Скажем так: он быстро получает ответ на вопрос о трусиках, и этот ответ ему ой-как-по-душе, о чём свидетельствует звериное рычание и кое-что ещё, вбивающееся в мою ногу, норовя столкнуть меня с перил.