Она сидела за тем самым столом, на котором под напором бьющего из окна свежего дождевого духа жалко трепыхался огонек лучины. Накинутая поверх рубахи шитая дорогой нитью понева, поверх нее — передник. Волосы наскоро прибраны под плат.
Да, перед ним сейчас сидела боярыня. И это уже была вовсе не его Жданушка. Тут же родилась мысль с привкусом горечи, что отныне образ его лады навсегда сотрется из памяти, замененный воспоминанием о сегодняшней их встрече.
— Молчать-то долго будешь, воин заморский? Они ведь сейчас поймут, что за тенью в подворье гоняются, примутся терем обыскивать. Да и девка моя сенная скоро вернется. На погляделки времени у нас нет.
Будь здесь вместо него Хват, он бы уж, конечно, эти слова воспринял как недвусмысленный призыв к действию. Но… Тверд боярыню не хотел. Ему нужна была
Он сложил перед собой руки, потому как решительно не знал, куда их девать. Прочистил горло.
— Я не один в Киев вернулся, — не зная, с чего начать, сказал он.
— Ого, — всплеснула руками боярыня. — Так это твои там люди, что ли, внизу шум подняли? А меня ты, случаем, не выкрасть ли удумал?
Отвечать Тверд не стал. Шалила у него в голове такая мыслишка, когда они вернулись в Киев. Да и покуда в Царьграде служил, ни на день его, если честно сказать, не покидала.
Он вздохнул и еще раз повторил, что его Жданы больше нет.
— Мы приехали в стольный град недавно, — ровным и как можно более холодным тоном начал он. — И задерживаться тут не собирались. Да и сюда забираться — тоже.
Он ненадолго умолк, заметив мимоходом, как вновь заволакивается льдом зелень ее глаз.
— Но на нас кто-то устроил покушение. На меня, если быть точнее, — непонятно зачем добавил он.
— И ты, конечно, решил, что это мой муж.
— По правде говоря, и без него желающих всадить любому из нас нож меж лопаток хватает, — не стал лукавить Тверд. — Но мы рассудили так, что боярин Полоз не хуже прочих может быть одним из охотников до моей головы.
Боярыня фыркнула.
— С чего бы ему интересоваться жизнью всяких проезжих гридней?
Нельзя сказать, что его эти слова совсем уж не задели.
— Мы оба знаем, с чего, — хмуро заметил он.
— Из-за меня?
Вместо ответа он вновь посмотрел ей прямо в глаза.
— Если мои слова для тебя еще что-то значат, поверь мне — он бы не стал этого делать. Видят боги, забот у него сейчас хватает и без бородатых, давно заброшенных в старый колодец обид.
— Знаешь, а ты изменилась, — честно говоря, он еле удержался, чтобы не взять ее руку в свою. По привычке, о которой, как он думал, давно уже позыбыл. Она этого, впрочем, не заметила.
— А ты, никак, ожидал, что как только вернешься в Киев, на шею тебе тут же кинется та молоденькая девчонка?
Ждана хотела сказать еще что-то резкое и наверняка донельзя обидное. Это было видно по ее лицу. Но вместо того лишь глубоко вздохнула.
— Не знаю, как долго твои люди смогут водить за нос моих гридней, — Тверд отметил про себя это «моих». Не — «его», — но рано или поздно кто-то захочет проведать мои покои. Так что давай разберемся с этим быстрее. Что там было?
Тверд рассказал о покушении быстро и кратко. Как перед сражением.
— Никто не собирается обвинять боярина Полоза на судилище. Мы просто удумали проверить всех, кто мог бы пойти на такое. Один из тех, у кого хоть какой-то повод, но был — твой муж. Нам, кстати, забыл сказать, с утра купец один дал от ворот поворот. Нанялись к нему, ударили по рукам, а на пристани наши руки ему вдруг стали не очень любы. И как только мы вернулись на постоялый двор — стрелок нас там уже поджидал. Может, это совпадение, а быть может, боярин какой припугнул, чтобы ничего не сорвалось, торгового человека.
— Вы уезжали из города, — как слабоумному ребенку принялась втолковывать хозяйка терема. — За какой надобностью ему тебя в таком случае останавливать?
— Уезжая, могу и вернуться. А со стрелой меж глаз — вряд ли.
— Хорошо, — она махнула рукой так, словно отпускала от себя нерадивого челядина. — Ежели тебе от того станет легче и ты больше не станешь из-за этого лазить в мои окна, я все узнаю. Как ты там говоришь? Самострел? Степная шапка по самые глаза? Хорошо. А теперь — иди. И надеюсь, ты уйдешь так, что потом по Киеву не пойдут разговоры, будто к женке княжьего ближника кто-то по ночам в окна лазит.
Тверд не стал упоминать о Хвате и его не всегда надежном языке.
Ливень уже выплеснул на землю всю свою первоначальную ярь, и теперь по крышам притулившихся в округе построек мирно, лениво барабанил мелкий дождик.
— Добрыня?
Он повернул к ней голову. Что ни говори, а это было приятно. Кроме нее его уже много-много лет никто так не называл.
— Как тебя теперь кличут?
— Тверд.
Он мог бы поклясться, что зеленый лед ее глаз на миг подтопил огонек живого интереса.
— Выходит, — помолчав немного, промолвила она, — что не я одна за эти годы изменилась.
Он неопределенно пожал плечами.
— Выходит, так.
А когда он уже подошел к окну, прикидывая, как же ему теперь нужно исхитриться, чтобы слезть отсюда по отсыревшим и наверняка сделавшимися скользкими бревнам сруба, она окликнула его снова.
