Выбор есть всегда! Можно на долгие годы лишиться Родины, а обретя её вновь, тут же потерять любовь, друзей, надежду и… саму жизнь. Но даже если весь мир рушится на глазах, а враги предпочитают прерывать честный бой на клинках автоматными очередями, выбор всё равно остаётся за тобой: покорно склонить голову пред волей судьбы или, приняв новые правила игры, выйти из этой битвы победителем.Бывший десятник дружины киевского князя Тверд со своими боевыми побратимами Хватом и Туманом стал беглецом по обе стороны Русского моря. Но разве можно остаться в стороне, когда твоё Отечество рвут на части, а понятный и привычный мир вдруг открывает свою древнюю и очень зловещую изнанку?
© Скрипец А.Н., 2018.
© ООО «Издательство „Яуза“», 2018.
© ООО «Издательство „Эксмо“», 2018.
Не то чтобы он не хотел в это верить. Как раз наоборот — воображение очень часто рисовало дивные картины возвращения опоясанного славой воина домой. Мошна его при этом грузно позвякивала золотишком, вороной скакун славно выстукивал тяжелыми копытами по киевской мостовой, а губы при мыслях обо всем этом сами собой начинали растягиваться в довольной улыбке. Что особенно по-дурацки выглядело, когда он спал. На что Хват, раздери его ящер, не раз обращал внимание. Внимание, как правило, всеобщее.
— Да чтоб воши единственными бабами в моей постели до самой старости были! — Выпученные глаза в понимании Хвата означали наивысшую степень честности. Хотя Тверд не припоминал ни одного такого случая, который мог бы точно указать, что этот вертлявый угорь и вправду знает, что такое честность.
— Чтобы обзавестись вшами в постели, сначала неплохо было бы обзавестись этой самой постелью. — По лицу Тумана вообще сложно было определить хоть что-то. Даже то, к тебе он сейчас обращается, к Хвату, или вовсе к веренице резных коньков на нарядной крыше купеческого терема, мимо которого они сейчас проезжали. Разве что прищур уставших от постоянного бдения над книгами глаз мог выдать, интересна ему беседа или не очень.
— Тебе-то она на кой? — фыркнул в вислые усы Хват. — Почитать и в нужнике можно. А тама в перине надобность не шибко великая. Там как раз от твоих грамоток проку больше. Ну, ежели, конечно, хорошенько помять…
Спрятанные под низким карнизом бровей глаза Тумана сузились. Взгляд при этом продолжал мирно блуждать по оконным наличникам.
— Ну, да. То, с чем ты свою голову путаешь, всем известно.
— Добро хоть, бабий круп от лошадиного смогу…
— Цыть! — рявкнул Тверд, заметив, что на них уже начинает коситься купеческая дворня.
— Ну так я, кентарх, о том и толкую! — вспомнив, с чего начался разговор, снова надул глаза прущей изнутри честностью Хват. — На торжище давеча с вдовой одной разговорились, а утром смотрю: мать честная, хоромы-то знакомые! Она ключницей оказалась — угадай, у кого?
Тверд гадать не стал. Вместо того, дернув за узду, заставил своего поджарого гнедого уступить дорогу прущему навстречу возу. Своевольный степняк в ответ недовольно тряхнул гривой и припечатал передним копытом рассохшуюся доску мостовой. Мерно бредущие волы внимания на благородный конский гнев обратили не больше, чем на не столь горделивых мух, кружащих над их боками. Улицы здесь были, что ни говори, не родня царьградским.
— У боярина Полоза, кишки его на коромысло! — не дождавшись ответа, вскрикнул Хват, тряхнув своим выгоревшим на жарком южном солнце длинным светлым чубом. Вскрикнул, надо признаться, излишне громко. Со двора, мимо которого они сейчас проезжали, в ответ тут же понесся многоголосый собачий брех, отчего мышастый конек Тумана прянул в сторону. — У бездетного, замечу, до сей поры боярина Полоза!
Вообще-то, видит Род, ничего похожего на камень за пазухой Тверд против этого человека не держал. Но все равно ничего не мог с собой поделать: едва о Полозе заходила речь, зубы стискивались будто сами собой.
— Что с того, — буркнул в бороду Тверд, как только они миновали захлебывающееся лаем подворье.
— Да то, раздери меня соха! То самое! Ты вспомни, кентарх, как сам мне говорил, что ни ты без нее не сможешь, ни она — без тебя.
— Эк ты вспомнил, — хмыкнул Тверд. Он уже не раз пожалел, что когда-то рассказал обо всем Хвату. Хмыкнуть хотелось как можно более безучастно. Не получилось.
— Тык не я, выходит, а она! И вся эта ваша чушь про неразрывную связь и прочую хрень, поди ж ты, осталась в силе!
— Какая сила? — устало выдохнул Тверд. — Двое несмышленышей Ладе требы клали. С кем такого не было?..
— Да знаю одного, — оскалился Хват, насмешливо покосившись в сторону Тумана. Тот, благо, старательно объезжал изрядное по размерам напоминание о том, что здесь только что прошли здоровенные волы, и потому косые взгляды не заметил.
— …А теперь не может понести баба, — продолжал Тверд. — Такого тоже вдоль и поперек.
— Ну да, ну да. Травки там всякие, отвары-приговоры. Уж баба-то, коль не схочет в пузо бремя нагрузить, хитра-выдра на всякие придумки. Говорю ж, кентарх, тебя она все эти годы ждала. Тебя! И имя у нее, поди ж ты, какое для такого дела подходящее. Ждана.
Ждана. Невесомая, как ласковое прикосновение робкого весеннего лучика светлая прядь, выбившаяся из-под шитой бисером тесемки на лбу. Смеющиеся зеленые глаза, в которых хитрый прищур удивительно сочетался с нежностью, словно нарочно прятали взгляд за разлетевшимися по ветру волосами. Тверд не мог объяснить, почему, но всякий раз при упоминании ее имени перед взором его тут же возникал этот образ. Может, потому, что именно в тот день они открыли свои чувства перед Ладой. А возможно, и по той причине, что больше никогда уже не виделись.
