В целом мы провели (а кое-где и продавили) нашу программу широкого объединения потребительских союзов, мелкого взаимного кредита, сельскохозяйственных обществ, производительных и трудовых артелей и наметили на 1903 год более широкий Съезд кооперативных учреждений.
И вовремя – наутро к нам явились не только Львов с Вонсяцким, но и лично помощник оберполицмейстера Трепова полковник Руднев. Так что мы чинно приняли верноподданническое заявление в адрес государя императора, благодарности генерал-губернатору Москвы Сергею Александровичу и в особенности Московской городской полиции и завершили съезд пением «Боже, царя храни», предложенным по моему наущению Павлом Свинцовым.
– Это черт знает что такое! – Зубатов начал выплевывать слова еще в прихожей, откуда он ломанулся прямо в гостиную, даже не сняв пальто. – У них были все, все сведения!
Я вышел из кабинета и уставился на неожиданного визитера, едва удерживаясь, чтобы не скорчить страдальческую гримасу – пятилетие моего пребывания в прошлом было отмечено адской зубной болью. Вот только что все было прекрасно: зубы, коронки, протезы и импланты, сделанные одним из лучших в Москве XXI века специалистов, не доставляли никаких проблем уже сколько лет, и вдруг нате вам – будто молния ввинчивается в десну и пробирает аж до самых пяток, да так, что порой слезы наворачиваются.
– Сергей Васильевич, позвольте… – догнала его Марта (ага, она его точно знает, хоть какая польза от столь бесцеремонного нарушения правил конспирации).
– Да, извините… – Зубатов притормозил лишь для того, чтобы снять пальто, скинуть перчатки и шапку на руки подоспевшей помощнице Марты и содрать с ног галоши. Оставшись в костюме из тонкой английской шерсти, он бросил мимолетный взгляд в зеркало и с новым пылом обратился ко мне:
– Это ни в какие ворота не лезет! Вы были совершенно правы, пока не начнут вот так убивать, никто и не почешется! И я подозреваю…
Тут уж я не выдержал и прервал раздухарившегося начальника Московского охранного отделения, приложив палец к губам.
– Прошу в кабинет, там все и расскажете, – я распахнул дверь и пропустил полицейского вперед, заодно кивнув Марте на ее немой вопрос о чае.
Через пару минут, нервно дребезжа ложечкой по пустому стакану в серебряном подстаканнике, малость успокоившийся Зубатов продолжил:
– Все были предупреждены – полиция, жандармы, швейцары, секретари – все! И тем не менее!
– Да что случилось, в конце-то концов?
– Да Сипягина застрелили! – зло брякнул Зубатов. – Прямо в Мариинском! Министра! Внутренних дел!
– И вы примчались ко мне? – брови мои поползли вверх. – Надеюсь, зашли не со Знаменского?
– С Антипьевского, – смутился Сергей.
Кооператив Жилищного общества, только что построенный на паях с Карлом Мазингом, стоял стена к стене между принадлежащими ему же реальным училищем и доходным домом и был соединен с ними внутренним переходом, которым могли пользоваться несколько допущенных лиц, в число которых, помимо меня с Карлом Карловичем, входили Зубатов и… Митяй.
Он, я, Марта и взятая ей в помощницы Ираида недавно обосновались в квартире аж на десять комнат. Обскакал ли я профессора Преображенского, не помню, но, по сравнению с квартирой в Леонтьевском, добавились столовая, детская, библиотека, две гостевых и еще одна комната для прислуги. Детскую занял Митяй, страшно важничавший из-за того, что мог теперь, в отличие от остальных реалистов, появляться в училище не выходя на улицу – без шинели и в чистеньких ботиночках без пыли и грязи.
Иру я нашел совсем случайно – шел по улице и увидел сидящую на тумбе печальную девушку, монотонно повторяющую что-то вроде: «Ищу место прислуги, умею готовить, убирать, делать все работы по дому». Мы как раз въехали в новое жилье, и уже стало ясно, что Марте в одиночку будет тяжело при двух-то разгильдяях мужского пола, вот я и привел Ираиду на испытательный срок. Несколько дней она осваивала премудрости работы с газовой плитой и прочими чудесами современной техники, которыми по традиции были набиты дома Жилищного общества, а потом стала выдавать изумительные завтраки, обеды и ужины.
Вспомнил о еде, и в челюсти снова кольнуло, и мне стоило больших усилий не взвыть в голос.
Зуб мудрости, куда деваться.
И к дантисту идти никак нельзя – во-первых, я и супертехнологичных стоматологов моего времени побаивался, а уж к здешним зубодерам с щипцами и бормашинами на ножном (!) приводе пойду разве что под угрозой расстрела. А во-вторых, любой мало-мальски образованный эскулап от увиденного у меня в пасти офигеет – металлокерамика, импланты, пломбы из неизвестного науке материала и вообще такие плоды прогресса, которые нынешним даже в самых смелых мечтах не являлись. И будь я проклят, если этот мало-мальский врач не начнет меня трясти на предмет, откуда взялось такое богатство у меня во рту, и не растреплет коллегам по всему городу.
Поэтому я спасался водкой – полоскал зуб что есть мочи. Несмотря на то что я честно сплевывал, разило от меня при этом как от сапожника, что Зубатов и унюхал, стоило ему лишь немного успокоиться.
