Но женщины, которые под напором изнутри выскакивали из огромного дверного проема, сейчас уже не думали о «льготах», они мечтали уцелеть в вихре ненависти и хулиганства.
Два здоровенных мужика пытались оторвать от жиденькой цепочки выходящих худенькую девчушку, азартно вопили:
— А мы её — в подворотню… В подворотню! Попробуем партийной любви!
— Вжарьте ей, чтобы завизжала, сучка партийная! — подначивала мужиков потная растрепанная баба.
Мужикам уже почти удалось вырвать девушку, когда Настя достала из сумочки пистолет, подаренный Леонидом, и сунула им под нос:
— Считаю до трех… Один…
При счете «два» насильники бесследно растворились в толпе.
Настя схватила девушку за руку и бесцеремонно поволокла за собой.
В скверике рядом с памятником героям Плевны девчонка без сил опустилась на скамейку и разрыдалась: «Я же… всего-навсего машинистка… Дали бумажку — отстучала…»
А у Насти крепло ощущение, что «стихийное возмущение народа» умело подогревалось. Ведь можно было и выселение аппарата из зданий ЦК, и приемку самих зданий провести цивилизованно, без шума и пыли. Но кому-то невыгодна была тишина, кто-то просчитал, что именно истеричность, «всенародное возмущение» перекроют дорогу для отступления, заставят колеблющихся более решительно стать на сторону мятежного президента России.
В том, что партию и её «символы» — здания на Старой площади — не будут защищать, — никто не сомневался.
Настя возвратилась в редакцию и её тут же вызвал Фофанов:
— Мы попросили бы тебя поехать на Старую площадь, там делается история.
— Я только что оттуда…
— Молодец! — завопил Фофанов. — Срочно в номер! Диктуй наборщицам!
— Угомонись, — устало сказала Настя. — Что диктовать? Как люмпены-алкоголики гуляют и плебеи пытаются женщин насиловать?
— Революция не бывает без издержек, — напыщенно произнес Юрий Борисович.
— А пошел ты… Где ты видишь революцию? — взвилась Настя. — Козлы сошлись лоб в лоб — кто кого перебодает.
— Настя, если бы я тебя не знал, подумал бы черт знает что. Так будешь писать или нет?
— Буду. Но не то, что ты думаешь! Сейчас пойду к Свердловскому райкому, там очередь выстроилась партбилеты сдавать. И ведь все паскуды писали в заявлениях: «Делу Коммунистической партии предан». Крысы… Нет не крысы, те умные, а эти… букашки-таракашки, мотыльки-однодневки.
— Ты что, за партию? — оторопел Фофанов.
— Господи, какой же дурак! — с отчаянием произнесла Настя. — Мне ваша партия до фени-фонаря… Я за простую порядочность, честность, за то, чтобы люди, как шакалы, не жрали друг друга…
Она написала об очереди к Свердловскому райкому партии и о том, что даже партбилеты было сдать некому — все разбежались. «Коммунисты» входили в здание и швыряли свои вчера ещё драгоценные книжечки, которые положено было всегда носить при себе, с левой стороны груди, у сердца — швыряли свои книжечки на пол в углы распахнутых настежь кабинетов.
Настя в «репортаже», как она определила жанр своего писания, нагромоздила десятки натуралистических деталей: валявшиеся на полу протоколы заседаний бюро с грифом «совершенно секретно», повисший на одной кнопке наискось «График семинаров пропагандистов», пустая бутылка из-под коньяка, анкеты вступающих в КПСС, разорванный плакат: «Все на…» — куда — было оторвано… Перевернутые стулья, сдвинутые столы, рассыпанные книги, заплеванные и загаженные полы, изрезанные ковровые дорожки… Вывеска на здании райкома разбита — стекло пошло трещинами. Настя послала фотографа снять её и поместила, как заставку, к заголовку: «Расколотый мир».
Ее репортаж стал сенсацией, ибо в нем не было злобы, пропитавшей в эти дни жизнь, в нем были тоска и растерянность.
— Ты удивительный человек, Соболева, — сказал ей Фофанов, — у тебя странное чутье на жареные темы.
Настя промолчала. Бессмысленно объяснять матерому демагогу, что журналист без чутья на правду — ремесленник.
Мелькнули быстрыми птицами октябрь и ноябрь, а Настю словно бы позабыли её старые «друзья». Не давал о себе знать Олег. Алексей изредка передавал через стенографисток записки: «Любимая моя…», исчез Миша Кушкин. Настя чувствовала, что она по-прежнему под надзором, её стерегут, дышат в затылок, но кто и как — не могла определить, да и не старалась, ей было неинтересно. Если бы о ней забыли — тогда она бы забеспокоилась, ибо с людьми, которые становятся ненужными, порою случаются странные вещи. Она знала, что Леонид, то бишь Михаил Юрьевич, съехал с соседней дачи, ей об этом мимоходом сообщила её хозяйка, посетовав, что она лишилась такого выгодного и спокойного жильца.
Кто её сейчас оберегал — Настя не знала.
Все необходимые документы на вступление в наследство увез Алексей вместе с доверенностью представлять её интересы во всех мыслимых и немыслимых случаях. И условие богатой родственницы, своевременно почившей в бозе, она выполнила: официально сменила фамилию и выправила новый паспорт. Теперь она для всего мира была Демьяновой Анастасией Игнатьевной, но в газету писала как Соболева. У специального корреспондента Соболевой была общероссийская известность, отказываться от неё было бы глупо.
