Пунические войны полностью

Полибий (XII, 27, 1) сам предупреждает, что описывает он только те события, очевидцем которых был или о которых имел достоверные сведения. Он использует также многочисленные римские списки поставки воинов и надписи, оставленные Ганнибалом (Полиб., II, 24; III, 33, 18; 56, 3–4), архивные документы: договоры, постановления сената, письма и т. п. Критическое отношение к многочисленным источникам, стремление обосновать свой, без преувеличения, колоссальный труд документальными данными делает «Всеобщую историю» достоверной. С. Л. Утченко пишет, что для Полибия «форма изложения… всегда на втором плане, ибо основную задачу историка он видел не в том, чтобы показать или впечатлить, но объяснить. Поэтому Полибия… смело можно считать родоначальником научного (и даже научно-исследовательского) направления в историографии»^{124}. Особенно ценен Полибий тем, что он привлек не только римские, но и пунические источники (Полиб., III, 30, 2, прим.), хотя, конечно, зависел от римской традиции. Но карфагенские источники — Силен, Сосил и Филин — не находили у него одобрения. Нелепость их, пишет Полибий (III, 20, 5), очевидна для читателя сама по себе. Однако он широко использовал свидетельства грека Филина и римлянина Фабия Пиктора (I, 14, 1–8; 15, 1; III, 8–9, 26), о котором писал с уважением. В анналах Фабия, как мы знаем, первая и вторая Пунические войны занимают значительное место. Особенно ценным делает сведения Полибия критическое отношение к этим авторам.

Таким образом, при освещении Пунических войн историк отразил, с одной стороны, римскую точку зрения на события, преобладающую в анналах Фабия Пиктора, а с другой — карфагенскую, почерпнутую из сведений Силена, Сосила и Филина. Тем не менее его «Всеобщая история», как отмечает советская историческая наука, в целом написана с проримских позиций^{125}. Одновременное заимствование сведений из карфагенских и римских источников привело к разногласию по некоторым вопросам между Полибием, Ливием и Аппианом.

При общей положительной оценке труда Полибия исследователи не всегда доверяют ему. Он достоверен в описании армии, военных действий, международных отношений, причин войны и т. д. Однако в правдивости его сведений нельзя не сомневаться там, где он говорит о народных массах, их поведении в войне. Историк выразил свое негодование консулу Фламинию[8] только за то, что тот поставил аграрный вопрос на народное голосование и тем самым проложил путь Гракхам. С язвительной насмешкой он назвал его простолюдином (Полиб., III, 20), хотя фактического материала об участии «простолюдина» в войне у него немало.

В изложении событий Пунических войн, да и во всей сорокатонной истории, Полибий даже не намекает на роль народных масс в этих войнах и в истории вообще. «Личность как исторический фактор занимает у Полибия неизмеримо большее место, — отмечает А. И. Немировский, — чем, например, у Фукидида. Это отражает ту линию преувеличения роли выдающихся людей, которая была обусловлена все усугубляющимся кризисом полиса со всеми его морально-политическими последствиями»^{126}. По мнению Полибия (XI, 29, 9-10), «личности» играют активную роль, а «народ» — пассивную: «толпа всегда проявляет те самые свойства, какими отличаются вожаки ее и советчики». Со злобой и ненавистью он пишет (VI, 57) о «толпе», победа которой — гибель государства.

Историк (I, 1, 5; III, 1, 4; XXXIX, 19, 7) ставит перед собой задачу всесторонне показать величие и могущество Рима. Поэтому в центре его внимания была не только политическая, но и социально-экономическая история. Его постоянно интересовало финансовое положение воюющих государств, сбор налогов, запасы продовольствия, плодородие почвы, природные богатства, стоимость продуктов. Полибий выявляет причины событий, их взаимосвязь, анализирует обстоятельства, предшествовавшие и сопутствовавшие им и следовавшие за ними.

Потомки высоко оценили его «Всеобщую историю» за правдивость. Цицерон (Pec., II, 14) считает великого ахейца добросовестнейшим писателем: «Никто не был тщательнее нашего Полибия в исследовании минувших времен». Высокого мнения о нем был и Ливий (XXX, 45, 5): «Полибий — писатель, заслуживающий величайшего доверия…»