Тем временем штаб полка подтвердил получение рапорта Больски в отношении Шмидта и запросил информацию о месте нахождения арестованного унтер-офицера. Я попросил у Нойхоффа разрешения отправиться на командный пункт полка, чтобы иметь возможность лично представить заключение о состоянии здоровья Шмидта полковнику Беккеру.
Беккер радушно приветствовал меня:
– Ну, Хальтепункт, как поживаете?
– Как всегда, хорошо, герр полковник! Разрешите доложить об одном конкретном деле!
– О чем идет речь? Да вы присаживайтесь!
– Я бы хотел просить вас отменить приказ об аресте унтер-офицера Шмидта, так как он страдает от маниакальной депрессии.
– А что это такое? – удивленно вскинул брови Беккер.
– Короче говоря, герр полковник, Шмидт сошел с ума! Но это его безумие временное, и по прошествии какого-то времени он снова станет нормальным!
– Хмм… Хаапе, один вопрос! Специалисты подтвердят ваш диагноз, когда их вызовут на заседание военного трибунала? И признает ли его суд?
– Так точно, герр полковник! – уверенно заявил я.
– Что же, тогда все в порядке, Хальтепункт!
Полковник взял мое заключение и рапорт Больски и разорвал оба документа, даже не прочтя их.
– Спасибо, герр полковник! Разрешите рассказать вам о случае маниакальной депрессии, который произошел давным-давно, еще в прусской армии?
– Да, пожалуйста!
– В 1809 году маршал фон Блюхер после отставки пребывал в своем поместье в состоянии тяжелейшей депрессии. А уже в 1813 году, когда он находился в фазе маниакального подъема, ему казалось, что все его войска маршируют слишком медленно, и он, прозванный тогда же Маршалом Вперед, добивался со своей армией одной победы за другой. Находившийся в отставке в 1809 году Блюхер пять лет спустя вошел в Париж![69]
– Это в высшей степени интересно, Хальтепункт!
На следующий день мы отправили Шмидта на моем «Опеле-Олимпия» в Старицу, откуда он должен был уехать по железной дороге на родину. Позднее мы узнали, что, улучив момент, когда за ним никто не наблюдал, Шмидт повесился в туалете госпиталя.
Через несколько дней после этих событий я неожиданно почувствовал себя плохо. Меня мутило, и я даже отказался от обеда. После обеда появился сильный озноб, начала болеть и кружиться голова. Нехотя я решил полежать некоторое время в санчасти. Я приказал унтер-офицеру Тульпину взять на себя ответственность за оказание помощи нашим больным и раненым, а мне докладывать только о самых тяжелых и необъяснимых случаях.
Ближе к вечеру появились дергающие и рвущие боли в спине и в конечностях, особенно в больших берцовых костях. В моей голове пронеслись тысячи предположений и сомнений. В конце концов я остановился на трех возможных заболеваниях: сыпной тиф, малярия, а также волынская лихорадка, называемая также пятидневной или траншейной лихорадкой.
Сыпной тиф был маловероятен, поскольку, несмотря на легкое головокружение, я мыслил совершенно четко, мое лицо не опухло и у меня не было конъюнктивита.
Малярию следовало исключить уже потому, что три важнейшие разновидности малярии в этой местности почти не встречались.
Все возрастающие боли в конечностях и в берцовых костях, а также озноб скорее указывали на волынскую лихорадку. Это было неприятное и болезненное заболевание, переносчиками которого, так же как и при сыпном тифе, были вши. Правда, эта болезнь протекала не очень долго и редко приводила к смертельному исходу. Примерно через двадцать часов температура должна была упасть, и в течение следующих трех дней у пациентов обычно наблюдалось лишь легкое повышение температуры. Затем приступ лихорадки с ознобом, высокой температурой и болями в костях начинался снова, единственное отличие заключалось в том, что теперь пациент чувствовал себя намного хуже. После двух приступов болезнь часто бесследно проходила. Эффективного средства для борьбы с этой болезнью пока еще не было, применялись только ойбазин и пирамидон от болей и высокой температуры.
Это была ужасная ночь, которую я провел на подстилке из соломы в старой русской избе. Я не мог спать и всю ночь беспокойно метался из стороны в сторону. Когда одна свеча догорала, я с трудом зажигал следующую, чтобы изгнать из комнаты давящую темноту. Свет помогал также отгонять полчища клопов, которые выползали каждую ночь из щелей между бревнами старой избы. На улице шел снег, и я мерз уже от одной только мысли о нем и старался повыше натянуть одеяло. Всякий раз, когда строчил пулемет, я боялся того, что русские пойдут в ночную атаку. Постепенно я начал сомневаться в поставленном самому себе диагнозе. Неужели это сыпной тиф? Возможно, просто у меня было мало опыта, чтобы наверняка распознавать эти вызванные грязью болезни, которые в Германии не встречались. Мучительные, дергающие боли пронзали мои конечности, снова начался озноб. Я выпил чаю, но от него у меня появился противный, шерстистый привкус во рту. На улице снова застрочили пулеметы.
– Посмотрите, Мюллер, не русские ли там нас атакуют! – попросил я.
Мюллер вышел на улицу, но вскоре вернулся.
– Ничего особенного, герр ассистенцарцт!
