– Мы могли бы смотреть его вместе, – говорит он, пожимая плечами. – Мы бы получали удовольствие перед телевизором вместе. Все равно это не то по сравнению с совместным выходом на задний двор. Даже если вы просто идете помыть вместе повозку. Это не воздает должное.
Позже я пошел повидаться с амишем по имени Лорон Бичи, которому было тридцать с небольшим. Он был аукционистом, часто распродававшим имущество из изъятых домов. Мы сидели в его комнате, окруженные книгами со всех сторон. Он очень любит Уильяма Фолкнера. Лорон объяснял мне, что понять разницу между миром амишей и нашим можно, только поняв, что они сознательно выбрали более медленное течение жизни. И они не видят в этом никакого лишения. Он знал, что я прибыл к ним, пролетев несколько тысяч миль.
– Я бы хотел слетать на Святую землю, – объяснял он, – но по нашей вере мы дали согласие не летать. Это не дает нам торопиться. Это сильнее сплачивает семью. Потому что, если бы нам разрешалось летать, я мог бы летать в Калифорнию на аукционы и возвращаться. Но так как это не практикуется, мы больше времени проводим дома.
Мне хотелось узнать, почему они выбрали медленную жизнь. Ведь вы теряете что-то, когда не торопитесь. Но Лорон сказал, что, по его мнению, люди приобретают больше. Они приобретают «чувство общности с соседями».
– Если б у нас были машины, то наш церковный приход был бы раскидан на двадцать миль. Мы бы не жили рядом друг с другом. Соседи не приходили бы так часто на ужин… Здесь существует физическая близость и – как ее результат – близость духовная и психическая тоже. Самолеты и легковые автомобили всегда так удобны, и мы видим преимущества скорости. Но как группа мы решили противостоять ей. Поэтому вместо скорости мы можем иметь тесно связанную коммуну.
«Если вы можете находиться везде – в транспорте, в Интернете, – считает Лорон, – в конечном счете вы окажетесь в «нигде». Амиши, наоборот, всегда имеют чувство, «что они находятся дома». Он дал мне образ, описывающий его слова. «Человеческая жизнь, – говорит он, – как большой костер, который светит. Но если ты вытащишь из него один уголек и отложишь его, то он быстро сгорит. Мы храним тепло каждого, оставаясь вместе».
– Я бы хотел быть дальнобойщиком, ездить по стране, получать зарплату и ни о чем не беспокоиться, – рассказывает Лорон. – Я бы с удовольствием смотрел решающие матчи НБА каждый вечер. Мне нравится смотреть шоу семидесятых. Они мне кажутся уморительными. Но от всего этого не трудно отказаться.
Мы продолжали беседу, и он начал сравнивать амишей с группами англоязычного мира вокруг них. Например, «Дозорные Веса», где люди собираются вместе, чтобы похудеть и помочь друг другу это сделать. Невозможно сопротивляться всей этой еде в одиночку, но в группе, связываясь друг с другом, проверяя и поддерживая, человек видит, что может. Я смотрел на него, стараясь следовать тому, о чем он говорит.
– Итак, – спросил я, – вы говорите, что коммуна амишей – почти как группа поддержки для сопротивления соблазнам индивидуалистической цивилизации?
Лорон подумал с минуту над моими словами, улыбнулся и сказал:
– Да, в этом одно огромное преимущество.
Узнав все это, я понял, что, находясь здесь, среди амишей, я совсем запутался. Будучи молодым человеком, я отверг бы все это, приняв за отсталость. Но крупное научное исследование, проводимое среди амишей с целью изучения их психического здоровья в 1970-х[270], показало, что у них очень низкий уровень депрессии по сравнению с другими американцами. Несколько других исследований меньшего масштаба, проводимые после вышеуказанного, подтвердили его вывод.
Именно в Элкхарт-Лагранже я смог разглядеть, что мы потеряли в современном мире и одновременно что приобрели. У амишей сильно развито чувство принадлежности и значимости. Но я также смог понять, что считать их образ жизни панацеей было бы абсурдно. Джим и я провели полдня с женщиной-амиши, которая умоляла коммуну помочь ей, когда муж жестоко обращался с ней и их сыновьями. Но старейшины церкви сказали, что обязанность женщины-амиши подчиняться мужу, несмотря ни на что. Несколько лет муж продолжал жестоко обращаться с ней, пока она наконец не ушла из-за скандалов в коммуне.
Группа объединялась вдохновляющим образом, но она также часто объединялась экстремальной и жестокой теологией. Женщин подавляли, к геям ужасно относились, в избиении детей видели пользу. Элкхарт-Лагранж напомнил мне деревню отца в швейцарских горах. Там было глубокое чувство общности и привязанности к дому, но тот дом зачастую имел порочное правление. Это знак того, как сильная коммуна и ее смысл, будучи добавленными к чаше, кажется, каким-то образом перевешивают реальную и ужасную боль, вызванную этими проблемами.
