Интересно, это неизбежный компромисс? Приобретение индивидуальности и прав ведет к подрыву коммуны и ее значения? Нам придется выбирать между прекрасной, но жестокой сплоченностью в Элкхарт-Лагранже и свободной, но вызывающей депрессию культурой Эдгвэера, где я вырос? Я не хочу покидать современный мир и возвращаться в мифическое прошлое, во многом более сплоченное, но также и более жестокое. Я хотел понять, можем ли мы найти синтез, при котором мы приблизимся к единению амишей, не задыхаясь и не прибегая к экстремальным идеям, которые часто вызывают у меня отвращение. Чтобы попасть в такой мир, от чего нам следует отказаться и что приобрести?
Продолжая путешествовать, я начал находить места и способы, которые, думаю, могли бы предложить начало ответа.
Сидя среди амишей, я слушал Фримена Ли. Он говорил, что знает: его мир кажется мне странным.
– Я понимаю, как вы, парни, смотрите на него. Но мы считаем: можно иметь кусочек рая здесь на земле, просто взаимодействуя с людьми. Вы знаете, как мы представляем его себе. Если, умерев, вы попадаете в рай, то там вы общаетесь с людьми. Вот так мы смотрим на это.
«Если ваша идеальная картина жизни после смерти выглядит как пребывание с людьми, которых вы всегда любили, почему бы вам и сегодня не выбрать то же самое? Пока вы все еще живы, по-настоящему быть рядом с людьми, которых вы любите? – спрашивал он меня. – Почему вы предпочитаете потеряться в дымке отвлекающих факторов?»
Я мог понять, почему так много людей в Котти смогли освободиться от депрессии и тревоги, но их обстоятельства казались необычными. Меня не покидает интерес, можно ли повторить их переход от изоляции к взаимосвязям. Оказалось, что ответ или, по крайней мере, первые намеки на него на протяжении всех лет моей депрессии находились всего в нескольких милях от меня, в маленькой клинике в беднейшей части Лондона. Там считают, что у них есть модель, как распространить этот опыт.
Лиза Каннингем сидела в кабинете врача в Восточном Лондоне и доказывала, что у нее не может быть депрессии. Потом она расплакалась и поняла, что никак не может остановиться.
– О боже, – сказал врач, – у вас ведь депрессия?
Когда Лиза почувствовала, как распространяется боль, она подумала: «Такое не может произойти со мной. Я медсестра психиатрической клиники. Моя работа – решать такие проблемы, а не поддаваться им».
Ей было за тридцать, и она не могла больше этого выносить. В течение нескольких лет вплоть до того дня в 1990-х она была постовой медсестрой психиатрической палаты в ведущей лондонской больнице. То лето было одним из самых жарких в истории города. В ее палате не было кондиционеров, на этом явно старались сэкономить. И она, вся мокрая от пота, наблюдала, как ситуация становилась все хуже и хуже. В ее палате лечили людей с разными психическими заболеваниями, достаточно серьезными для госпитализации: шизофрения, биполярное расстройство, психозы. Она стала медсестрой, потому что ей хотелось помогать таким людям. Но ей становилось все яснее, что больница, в которой она работала, просто пичкала людей препаратами по самые уши.
Один молодой человек был госпитализирован с психозом. Его так сильно накачали препаратами, что у него все время тряслись ноги и он не мог ходить. Лиза наблюдала, как брат парня носил его на плечах, чтобы тот мог сесть и получить свой обед. Одна из коллег Лизы стала высмеивать его, ссылаясь на старый эскиз Монти Пайтона.
– Посмотрите, разве это не Министерство Веселых Прогулок здесь? – сказала она.
В другой раз пациентку с недержанием стала упрекать еще одна медсестра в присутствии всех других пациентов:
– Только посмотрите, она описалась. Господи, разве вы не можете вовремя пойти в туалет?
Когда Лиза пожаловалась, что они не относятся к пациентам как к людям, ей сказали, что она «сверхчувствительная». Вскоре другие медсестры стали к ней придираться. Лиза выросла в доме, где было много агрессии. Эти унижения и оскорбления казались ей и знакомыми, и невыносимыми.
– Однажды я пришла на работу и подумала, что не могу здесь оставаться, – рассказывала она мне. – Я сидела за столом и глядела на монитор. Я ничего не могла делать. Физически ничего не могла. Я сказала, что чувствую себя плохо и мне нужно пойти домой.
Когда Лиза пришла домой, она заперла дверь, забралась в кровать и разрыдалась. Фактически она оставалась там последующие семь лет.
Типичный день Лизы во время депрессии начинался с пробуждения в полдень с невыносимым чувством тревоги.
– С самым настоящим чувством тревоги, – говорит она.
Она постоянно думала: «Что люди подумают обо мне? Разве мне можно такой выходить?»
– Знаете, я жила в Ист-Энде Лондона. Вы не можете выйти через переднюю дверь, не будучи замеченной.
