Закусывать было почти нечем, и потому Коваленко тут же объявил второй тост – за отсутствующих не по своей воле и за Рылевского лично.
– А за святую-то поэзию? – торопил хозяин, разливая по третьей.
– Да подожди ты со своей поэзией, – невежливо влез Дверкин; дамы и господа ничего не ели с утра и потому окосели неприлично быстро, – подождите вы, ни за какую ни за поэзию, пить сейчас будем за соединение любящих, т
– Это ты хорошо сказал, – обрадовался пьяненький Коваленко; после его допросной гастроли девица, горячо им любимая, ушла от него навеки. – За соединение любящих пьем, понятно? – повторил он, проливая вино на ковер поэта.
Ирина Васильевна отошла к окну. Ни один лист не шевелился на пыльном дворовом тополе; казалось, снаружи воздуха еще меньше, чем в комнате.
– Что ж вы, Ирина Васильевна, за любящих не пьете? – развязно спросил Дверкин, обдавая ее горячим пьяным дыханьем. – За любящих вас – выпейте, вот.
– За Рылевского мы уже пили, – кратко отвечала Ирина, экономя воздух.
Дверкин сник и отошел, чтоб далее пить без тостов.
Лисовская уселась с ногами на широкий поэтов подоконник, отвернулась и заплакала беззвучно – о себе, о Кольке, о том, кто еще год назад считал себя ее женихом и кому она давно не пишет ничего, кроме открыток; о том, кому так славно они с Рылевским перебрасывали левые письма и деньги в зону; о том, кому давно уже известно и о Кольке, и обо всем прочем. О соединении любящих брякнул проклятый Дверкин; и сама она хороша, взялась пить с этими бездельниками, вместо того чтобы ехать домой, к Кольке. Что и было бы, по правде говоря, истинным соединением любящих. Она вытерла слезы и слезла с подоконника.
У подъезда ее уже встречал сильный, в момент разогнавший духоту и уныние дождь.
сочиняла Александра Юрьевна, сидя на корточках под небольшим навесом. Дождь застал ее на подходе к Крестам, и с ним в июньский день вошла уютная видимость сумерек.
уточнила Сашка.
Дождь развернулся и, лупя вкось, вымочил ей бумагу.
Строчки становились все кучерявее, стишок же разваливался на глазах. Над рекою быстро расширялся голубой просвет; обшарпанные кирпичные корпуса старой тюрьмы выглядели на солнышке вполне прилично и даже весело. На небольшой площадке под внешней стеною тюрьмы лежали огромные асбестовые трубы.
Александра Юрьевна присела на теплую, обсохшую уже трубу и долго смотрела, как качается на ветру незрелый пыльный репейник. Никаких особенных планов у нее не было, хотелось побыть одной до визита к Лисовской.
Место уединения выбрано было, надо сказать, с толком: тюремный репейник был хорош; качаясь, он подталкивал облака безобидными, гладкими еще головами.
Мимо протащился мужичок в засаленной спецухе, посмотрел на нее неодобрительно и безмолвно удалился. Потом прошли еще двое в непонятной форме; беседуя важно, они вовсе ее не заметили.
Сашка подняла голову. Шагах в двадцати от нее какая-то девочка рисовала мелом на асфальте.
это, ясно, сущий плагиат, и по форме и по размеру; и все же самого-то репейника в «Реквиеме» нет.
Девочка рисовала сосредоточенно и, пятясь задом, незаметно для себя приближалась к Александре Юрьевне. Закончив, она выпрямилась, откинула волосы и поглядела вверх; Александра Юрьевна подивилась ее занятию: на вид ей было никак не меньше пятнадцати.
Наконец девочка обернулась, заметила Александру Юрьевну, вежливо поздоровалась с нею и попросила закурить; Сашка кивнула.
– Извините, – тонким голосом сказала девочка, неотрывно глядя вверх, – а вы не могли бы… видите, мне-то сейчас не отойти…
У ног ее на асфальте белели огромные меловые буквы, и Александре Юрьевне пришлось пройти десяток шагов, чтобы прочесть: САША Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ ПИШИ ОТВЕТ.
Девочка жадно затянулась Сашкиной сигаретой и вынула из сумки отличный полевой бинокль. Прямо по стене било солнце; девочка долго вертела колесико, стараясь разобрать ответ. Пока Александра Юрьевна соображала, каким образом отвечают из тюрьмы, девочка снова начала писать; бинокль мешал ей, и она сунула его Сашке.
– Послушай, а оттуда-то как? – спросила Александра Юрьевна.
– Смотри, – сказала девочка, прерываясь, в буквальном смысле, на полуслове, – вон то окно: он пишет крупно на бумаге и к стеклу прижимает…
Да уж, это вам не про тюремные репейники развозить.
– Давай помогу, – предложила Александра Юрьевна, – ты одну строчку пиши, а я под ней – другую, быстрее будет, хочешь?
Девочка заулыбалась, забрала у Сашки бинокль и разломила кусок мела пополам.
