Работал он тщательно и неторопливо, прерываясь, чтобы отогреть под мышками окоченевшие пальцы. В трубу задувало так, что бумажные жгуты шевелились на дне колодца. Игорь Львович обложил свое сооружение поленьями потолще, подождал, пока ветер отвернется от устья трубы, и зажег спичку. Бумага взялась хорошо, выбрасывала вверх и вбок яркое пламя; заметив, что и щепки начали разгораться, Игорь Львович прикрыл дверцу и сел напротив.
Сашка, несомненно, обрадовалась бы, узнав, что ее письмами растопили печь. Всё – в дело, всё – на пользу: словом ли, бля, обогреть, мыслью ли благой, припертым ли за две тысячи верст коньяком. «Вот сука драная, – подумал со злобой Рылевский, – в одеяло завернулась, курсистка, мать, нашла время и место выяснять, кто кому кем приходится, о понятиях поговорить заехала».
Печь гудела громко, заглушая метель; пламя наполнило ее доверху, и яркие отблески на полу были похожи на рассыпанную и шевелящуюся от ветра золотую солому; руки постепенно отогревались, и начинало уже прихватывать жаром лицо и колени.
Сука, в натуре – сука.
Вот так и начать бы письмо, а затем сообщить, что разного рода страдания хоть кого превратят в истинного поэта и так далее, вполне адекватно.
Игорь Львович вышел, чтобы набрать снега. Уже совсем рассвело, метель заметно сникла и опустилась к земле. Он зачерпнул сухого рассыпчатого снега; плотно набить им кружку было непросто.
Обозримое пространство казалось безлюдным: ни мента, ни зэка, один только белесый, выедающий глаза свет низкого размытого неба.
Игорь Львович плотно прикрыл за собою дверь, поставил кружку со снегом поближе к трубе, подбросил дров и закурил в ожидании чая.
Послание выходило классическое, но совсем не обидное. Игорь Львович расстегнул фофан, набираясь тепла. Не думая больше ни о послании, ни об адресате, ни о чем другом, он сидел так, пока не закипела вода, потом от души сыпанул заварки и отставил кружку на край печки – дойти. Чай мгновенно вспенился, закипел и стал выплескиваться; в хибаре запахло веником, и Рылевский привстал, чтобы снять кружку. Дверь распахнулась, и вошедший нечаянно, но сильно толкнул его под руку; Игорь Львович отскочил, спасая чай.
Судя по тому, что этот хрен осмелился ворваться сюда без спроса и стука, вовне происходило нечто неожиданное и крайне для него, Рылевского, важное.
– Ну, – спросил он, отступая еще на шаг и опуская на пол дымящуюся кружку, – ну что там?
– Взгляните сами, Игорь Львович, – отсюда видать, – тяжело дыша, заговорил посетитель. – А я уж туда не пойду, сами понимаете.
– Куда не пойдешь? – на всякий случай строго спросил Рылевский.
– Взгляните сами, – повторил зэк. – Чего уж вам туда накидали, не знаю, а я не пойду.
Игорь Львович отворил дверь.
Пространство, недавно поразившее его своим безлюдьем, преобразилось, как театральная сцена, в считаные минуты, пока закипал чай.
Площадка перед старой цистерной была оцеплена; солдаты, одетые в какие-то нелепые, полухоккейные, полулегионерские латы, стояли плотной неподвижной цепью. Круглые шлемы с опущенными на лицо прозрачными щитками, автоматы на бурых жабьих боках; из-за метели контуры фигур дрожали, то съеживаясь, то расплываясь.
– Прям десант какой-то на хвост упал, – оценил Игорь Львович. – Не то ЦСКА, не то инопланетяне. Что за херня, земляк?
– Не знаю. Вам виднее, – отвечал зэк. – Из гарнизона, видите, штурмгруппу вывели; они в рабочку вошли, оцепили в момент, так и стоят. А я в эту цистерну не полезу теперь, хоть убейте.
– Ясно, – спокойно сказал Рылевский, – у меня хоть прикида такого хоккейного и нет, считай, что я тебя тоже оцепил. Пока не пойму, что за дела, ты отсюда не выйдешь. Садись вот, чай попей, крутила.
Гость послушно взял протянутую ему кружку и попробовал отпить, стуча зубами о край.
Чай отдавал веником и дегтем, заварка была самая что ни на есть дрянная; под чайником лежало материнское послание.
«Черт бы тебя драл, – значилось в нем; пожелание было усилено тремя восклицательными знаками. – Звонили из института, прекрати немедленно наглое вранье, тебя срочно вызывают в деканат». И далее, с красной строки: «Чтоб ты провалилась со своими фокусами» (восклицательный знак). И подпись, как на каком-нибудь протоколе, и число – вчерашнее.
Странно устроен человек – одни обстоятельства начисто выбивают у него из головы другие; выбираешься, например, из тьмы морозной и страшной и думаешь, что есть у тебя дом, где никто тебя не увидит, никто не обидит, и вот – н
