Он помедлил, стоя спиной к пастве, безмолвно вознес короткую молитву, повернулся и взошел на кафедру.
Он готов говорить. Сорочку оставим в стороне. История с ней носит скорее комический оттенок и, стало быть, только повредит общему впечатлению. Он знает своих прихожан как облупленных: их грязные фантазии и страсть приписывать другим самое дурное. И вообще подробности ни к чему. Последовательность событий не так важна, как самое чудо. Итак: вашему духовному отцу явился ангел с вестью от святой Агаты.
Ангел был явно женского пола, но это мы упустим, оберегая мужскую часть паствы от излишнего соблазна.
Падре начал проповедь, но скоро, к собственному ужасу, убедился, что слово «чудо» совершенно для него непроизносимо. Как ни подбирался к нему святой отец, с какой стороны ни подходил, речь неизменно соскальзывала на иносказания и уподобления, дальше несколько неопределенной фразы: «Меня осенил небесный свет» – дело не шло.
Он так и не произнес ни звука о чуде.
Вина за случившееся, конечно, лежала на прихожанах. Они слушали вполуха, они всем своим видом намекали на слабость и уязвимость пастыря, они глядели с таким недоверием, что великолепный размах помавающих крыл стал блекнуть в глазах самого священника.
Это было невыносимо. Хотелось тут же высказать тупо таращащимся глазам все, что накипело. Огласить во всеуслышание исповедь за исповедью: тут – похоть, там – измена, в том углу – подлог, в этом – козни, лицемерие, гордыня, кража, клятвопреступление, детоубийство! Господь нашлет на вас чуму и прочие болезни! Как мечтал бы он выплеснуть обвинения и угрозы прямо с кафедры и освободиться от тяжкого груза, непосильной ношей легшего ему на плечи – ему, единственному чистому посреди гнусности и мерзости!
Между тем он продолжал толковать про небесный свет. И вдруг умолк, пораженный внезапной мыслью: слово «чудо» недоступно для языка, ибо молитвы остались втуне. Господь не пожелал оградить его от власти дьявола. А как же негласный договор, во исполнение которого падре трудился с первых дней своего священства: служение в обмен на защиту от сатаны? Видит Бог, ему необходима была эта помощь. Святая дева свидетельницей тому, как он смолоду отводил глаза от жеребца, покрывающего кобылу, от петуха, топчущего курочку, – отворачивался, чтобы не умереть от зависти.
Господь снял с него руку свою. Не пожелал поддержать. Не даровал очищения. Чудо непроизносимо, потому что чуда не было. Сорочка, упавшая с неба, пухлогубый юноша, явившийся в опочивальню, ширококрылый посланец небес – все это всего-навсего странное стечение обстоятельств. Или даже хуже: у его двери стоял ангел греха. Оттого-то во время проповеди блеск ангельских крыльев, столь светлый и чистый, поблек, расплылся, угас. Падре спустился с кафедры и ушел в ризницу.
Здесь, в святом месте, картина не должна пребывать больше ни минуты. Грудь обнаженной Агаты вызывает вожделение, ее соски вопиют о грехе. Прочь из ризницы, порождение дьявольских соблазнов! Но как вынести картину незаметно? И в церкви, и на площади полно народа.
Ангел греха повелел передать свой дар маэстро Росселино. Еще чего! Приходской священник не обязан выполнять веления сатанинского посланца. Он сумеет противостоять им, грядущий сан епископа обязывает к этому. Бернардо Росселино не увидит богомерзкого изображения. Решено: оно будет предано огню. Не сейчас, позже. После причастия прихожане разойдутся, и тогда падре, никем не замеченный, вынесет картину из ризницы и сожжет. А пока пусть лежит здесь вместе с заляпанными навозом башмаками. Кто ее тут увидит? Разве что церковный служка, когда станет чистить замаранную обувь священника, но этот и внимания не обратит, он ни на что не обращает внимания.
Окропить картину святой водой и передать Бернардо Росселино! Смешно и думать, что он мог бы на это пойти. Ни в коем случае. Падре сам решает, где кропить, а где не кропить. Хватит и того, что он впустил дьявольского ангела к себе.
Приходской священник ощутил голод.
Пора домой. Он пойдет в тех же башмаках, в которых читал проповедь. Подошвы стоптались, в пальцах жмет… Падре снял один башмак и поднес к носу. Никак, воняет? Так и есть, несет навозом. Ноги пропитались им насквозь. Впредь надо ходить другой, чистой дорогой. Он наполнил водой оловянный тазик и позвал в ризницу прихожанку из бедных. Она привычно вымыла ему ноги. Нельзя переступать порог собственного дома грязным.
На храмовой площади приходского священника окружила паства. Люди были взволнованы проповедью. Оказывается, про чуму и прочие болезни он сказал-таки вслух. Олухи поняли это в том смысле, что с приездом Папы Римского в Корсиньяно на город обрушится мор. Пий Второй, говорят, уехал из Витербо не просто так, а спасаясь от чумы. Там даже некоторые кардиналы отдали Богу душу. Кто жив остался, бежал сломя голову, это точно.
Перепуганные прихожане наперебой спрашивали у падре, что ему известно о моровом поветрии.
– Толстосумам да сутанщикам не впервой впереди чумы бежать, – крикнул какой-то старикашка. – А мы – ложись да помирай!