Он засмеялся – славно так, по-доброму. Николай тоже постарался хмыкнуть поумнее.
– Согласны с этим? – Глухаревский приподнял брови.
– Ну, резон есть.
– А вы ничего не читали из моих вещей?
Гордеев виновато помялся:
– Н-нет, как-то не довелось… Честно говоря, изо всей вашей группы я только в Ягодкина заглядывал. Да и то, вот уж точно, заглядывал с пятого на десятое.
Лицо Глухаревского приобрело какое-то неясное выражение.
– Мм?.. А что именно вы у него читали?
– Ох, сразу и не вспомнить… Что-то настолько мрачное… «Кровь луны», что ли?
Беллетрист кивнул, глаза его сузились.
– И как впечатление?
– Да как! Бред. А вы, кстати, читали?
Глухаревский внимательно посмотрел на Николая… то ли улыбнулся, то ли нет. Затем отвел взгляд.
– Жарко, – заметил без всякой связи с предыдущим. – Смотрите-ка: начало мая, а такая теплынь…
Здесь он примолк – не просто, со значением. Николай тоже пустословить не стал: понял, что такова уж особенность писательского мышления – включать время от времени лирические переливы… И верно: Глухаревский помолчал, помолчал, да и заговорил всерьез:
– Знаете, Николай, вы сейчас и сами не догадываетесь, как точно попали в цель.
– То есть?
– То есть Роман Ягодкин – психически неуравновешенный человек, мягко говоря… А хотя, что я вам говорю! Ведь вы же психолог, профессионал… (тут Николай в душе засмущался, однако виду не подал)… Наверняка вы с Пинским раскладывали всех нас по косточкам. И что же, неужто Ягодкин у вас остался без диагноза?
– Ну, знаете, – Гордеев спародировал аналитика, – без диагноза у нас не уйдет никто.
– Тоже верно, – усмехнулся Глухаревский. – И все-таки…
Он пригладил рукой волосы, откашлялся.
– Безусловно, Ягодкин – человек талантливый. Правда, как это часто бывает, он сидит на золотой скамейке и не знает, что она из золота. Он отличный поэт, яркий публицист – а рвется в прозаики. Ну и в итоге пишет вот такие химеры… Впрочем, это и не удивительно. Вы можете быть откровенным, Николай. Я понимаю: этика и все такое… Но со мной – как со стеной, поверьте. Вы прекрасно знаете: Роман Ягодкин – классический случай шизофрении. Так?
Гордеев сделал крайне дипломатичную физиономию.
– Ну вот, – Глухаревский иронично поклонился. – А я вам скажу больше. Только… понимаете, надеюсь, что это сугубо конфиденциально. Сейчас Ягодкин находится в клинике. Психиатрической.
– Вот оно что, – Николай не удивился. – Весна?
– Совершенно так. У него едва ли не каждой весной и осенью этакий… привет из подсознания. Обострение.
Николай понимающе покивал.
– И… в чем это выражается? – чуть помедлив, поинтересовался он.
– Вы знаете, на сей счет у него почему-то фантазия небогатая, хотя и ходит он у нас в фантастах, как и я, грешный. Ему всякий раз мерещатся враги, подозрительные лица…
– Мания преследования, одним словом?
– Двумя словами, – литератор-профи был точен. – Но по сути, да.
– Хм?.. Так ведь он опасен.
– Еще бы! Потому и изолирован.
– А как давно он там… отдыхает?
– Да недавно совсем. Второго дня закрыли.
Николай сосредоточенно кивнул.
– И что же он… все с врагами сражался?
– Интеллектуально, так сказать. Причем на сей раз врагами оказались мы.
– Мы – это?..
– Это члены группы. Причем началось все с банальной ссоры. Видимо кризис назревал, и должен был произойти некий толчок… вот, собственно, он и случился. Ягодкин сцепился с Барковым – по пустяку, чуть ли не «зачем мое пиво выпил». Я утрирую, конечно, но суть та же… Так вот, извольте видеть: сцепились они, вернее, Ягодкин схлестнулся – Барков-то парень спокойный; и после этого Ягодкин в категорической форме потребовал чуть ли не товарищеского суда над Барковым: мол, давайте перестанем с ним общаться, руку подавать, предадим остракизму… Понятно, что все мы – я имею в виду себя, Леонтьева и Шарапова – отказались. Чем и провинились перед нашим громовержцем! От этого отказа у него, похоже, башню совсем повернуло, и гнев обрушился на нас. Представляете, он не поленился сочинить подметное письмо, в котором заклеймил всех нас, уж не помню, как оппортунистов или ревизионистов, чуть ли не троцкистов… Вообще, он опоздал родиться лет на семьдесят: тридцать седьмой год – вот была б его стихия! Но что тогда – трагедия, сегодня – фарс: Роман Максимович завершил свой декрет торжественной анафемой всем нам, так что ныне группа «Лики фантастики» состоит из одного господина Ягодкина. А самое потешное – он разослал эту буллу по всем инстанциям: в Союз писателей, редакции газет, журналов… Собственно, после этого и последовала госпитализация.
– Его в принудительном порядке положили?
– Вот чего не знаю, того не знаю. Но думаю, что да: сам он себя считает абсолютно здоровым, насколько мне известно.
– Н-да… – неопределенно протянул Николай, подвытянул из кармана мобильник, глянул на табло:
– Ого! Вы извините, Владислав…
– О да, конечно! Время – деньги.
– Безналичные, – Гордеев подмигнул. – Но у меня они как раз перетекают в нал.
– Что ж, счастливого пути. А я еще тут поброжу, поищу свою музу подворотен и собачьих тропок… – Глухаревский мигнул ответно.
