– Или готовое посольство на случай заключения мира.
– Ты думаешь, что сейм хочет мира?
– Кто знает, что на уме у радных панов… Однако у Речи Посполитой достаточно проблем с османами, татарами и шведами, чтобы взваливать на себя еще и московские дела.
– Пожалуй, ты прав, а скоро ли они прибудут?
– Три-четыре дня у нас есть. Вряд ли гетман предпримет что-нибудь до их подхода.
– Ходкевич, пожалуй, что и нет. А вот за Владислава Сигизмундовича я бы не поручился.
– Что вы имеете в виду?
– Елки-палки, воды царю принесут или нет? А то глаза слипаются!
– Я вижу, у вас была бурная ночь?
– А то! Федька со своими драгунами в польском лагере озоровал, так я глаз не сомкнул, пока эти разбойники не вернулись.
Слуги, наконец, притащили ушат студеной колодезной воды, и я с наслаждением засунул в него голову. Сразу стало легче, и я, вытираясь на ходу поданным рушником, продолжил:
– Шороху навели у ляхов – страсть! Драгуны наши уже назад вернулись, а те еще стреляли.
– Надеюсь, ваше величество не участвовало в этом предприятии?
– Нет, конечно, как ты мог подумать!
Лицо Михальского так красноречиво показывало, отчего он именно так и думает, что я не смог не рассмеяться.
– Никита с Анисимом костьми легли, но не пустили, – пояснил я, успокоившись.
– Так что вы говорили о Владиславе?
– Ну сам посуди. Это его первый поход, и он хочет себя проявить. Однако нельзя сказать, чтобы получилось. Смоленск он не взял, нас не разгромил, на Москву не прошел, а тут еще целая комиссия от сейма едет. Великий канцлер – это тебе не шутка. Как приедет – так и прощай, волюшка! Оно, конечно, для польского королевича полезно привыкать, потому как воли ему и в королях никто не даст. Но, как ни крути, обидно! Так что, к бабке не ходи, что-то он отчебучит в ближайшее время.
– И что же?
– А кто ж его знает? Я бы на его месте частью сил фланговый обход изобразил, чтобы выманить меня в поле. Но Ходкевич разделять армию ему не даст, а то ведь можно и не успеть. Тем более если подмога ожидается.
– Но он и так ждет Сагайдачного. Или вы надеетесь на то, что он поверит в казачью измену?
– Для гетмана с королевичем «казаки» и «измена» – почти синонимы. Но дело не в этом. Только что пришли вести, что запорожцы и реестровые разделились на десять полков и рыщут по всей нашей засечной черте в поисках чего бы пограбить. Пока эта саранча все вокруг себя не сожрет, даже Сагайдачный их с места не стронет.
– Сейчас бы по ним ударить, – задумался бывший лисовчик, – пока они не соединились…
– Государь, не изволишь ли позавтракать? – заглянул к нам спальник. – Все готово уже.
– Изволю, изволю… – пробурчал я. – Корнилий, пошли перекусим чем бог послал, а то на пустой живот плохо думается.
– На полный – совсем не думается, потому что спать охота, – усмехнулся стольник, но все же пошел за мной.
Когда закончится эта чертова война, непременно отошлю экспедицию в Китай за чаем. Ну куда это годится – царю нечего пить по утрам! Можно, конечно, кофе через персов или итальянцев закупить, но цена будет… к тому же кто бы знал, как я хочу чаю! Вот просто чую вкус и аромат свежезаваренного напитка… Но чего нет, того нет, так что будем пить сбитень. В принципе ничего, пить можно, но надоел…
Пока мы с Михальским пили горячий сбитень, заедая его присланными из Можайска пирогами, к нашему столу подошли Вельяминов с Пушкаревым. Ну, Никите по должности положено рядом со мной обитать, а вот у Анисима явно какое-то дело. Обычно он глаза лишний раз не мозолит, чтобы не дразнить знатных дармоедов, завидующих его близости со мной лютой завистью.
– Чего стоите, присаживайтесь, – пригласил я ближников, проглотив очередной кусок.
– Хорошо князь Пожарский устроился, – хмыкнул окольничий, выбирая пирог из корзины, присланной можайским воеводой.
– Хочешь в город на кормление? – усмехнулся я. – Так только скажи…
– Нет, – поспешно отказался Никита, – еще зашлешь в тмутаракань какую, а у меня сестра на выданье. Где я ей там жениха искать буду?
– Чего-то ты до сего дня не больно искал-то, – не удержавшись, поддел его Анисим.
– Не бойся, ты мне рядом нужен, – поспешил я успокоить друга, – да и Алена в девках не засидится, вон она какая красавица.
– Дай-то бог… – вздохнул, помрачнев, Вельяминов.
– А ты чего вертишься – сказать, поди, хочешь? – повернулся я к Пушкареву.
– Коли повелишь, так и скажу, царь-батюшка, – состроил полуголова умильную улыбку.
– Так говори.
– Как бой закончился, ходили наши раненых да убитых подбирать, чтобы, значит, помощь оказать или похоронить по христианскому обычаю…
– Знаю, я сам разрешал, только говорил, чтобы не отходили далеко да ляхам не попались.
– Верно, государь, да только разве за всеми уследишь? – делано пригорюнился Анисим, – ведь малым делом беда не приключилась…
– И что за беда – вместо своих раненых ляшских нашли и принялись их обирать, то есть исповедовать?
– Грех тебе такое говорить, милостивец! Хотя если рассудить, то, может, так оно и было. Отец Василий, отпевая новопреставленных рабов божиих, зашел далеко и наткнулся на ратных людей литвинских.
