– И что там? – поморщился я, ожидая очередную каверзу.
Ответ едва не выбил меня из носилок.
– Бунт!
– Что?!
– Бунт, государь. Толком ничего не ясно, ведомо только, что стрельцы и бояре заперлись в кремле, а иные в Иноземной слободе отбиваются.
– Кто зачинщик?
– Телятевский.
– Да что же это за наказание такое: где какая неподобь – так сразу Телятевский! Слушай, Корнилий: что хочешь делай, но этого мерзавца добудь мне!
– Может, лучше Владислава?
– Да ну его к черту, этого Владислава. Как пришел, так и уйдет, а вот этот треклятый Телятевский мне уже в печенке сидит!
Над златоглавой Москвой плыл густой, просто обволакивающий, колокольный звон. В дни праздничные его называли малиновым, но сегодня жителей стольного града он совсем не радовал. Во всех соборах, церквях и монастырях денно и нощно служили литургии об одолении супостата, но привычные молитвословия не приносили успокоения душам верующих. Откуда-то взялось огромное количество юродивых, бродячих монахов и просто кликуш, сулящих разные беды москвичам. Те с тоской вспоминали Смутное разорение и торопливо крестились. Один из юродивых даже кричал, что все беды посланы Господом оттого, что москвичи отказались от крестного целования королевичу Владиславу и выбрали безбожного немца. Случившиеся неподалеку стрельцы недолго думая стали вязать крамольника. Правда, толпящимся вокруг простым людям не больно-то понравилось, что пришлые ратники хотят имать божьего человека, и они встали на его защиту.
– Чего творите, окаянные, – кричали они, – как воевать, так вас нету!
Стрельцы поначалу смутились, но затем, повинуясь приказу десятника, все же попытались оттеснить местных и схватить юродивого, однако того уже и след простыл.
За всем этим с тревогой наблюдали пришедшие в Новодевичий монастырь женщины. Старшая из них – Авдотья Пушкарева, торопливо перекрестилась и с тревогой сказала дочерям:
– Гляньте, что делается! И чего я вас послушалась да пошла сюда… В слободской церкви бы и помолились.
– Полно тебе, маменька, – возразила Мария, – кругом караулы крепкие – стрельцы да дворяне, никакой татьбы не допустят.
– Да что же ты матери перечишь, оглашенная! – возмутилась стрельчиха и повернулась еще к одной участнице похода: – Хоть вы ей скажите, боярышня!
Алена Вельяминова, к которой она обращалась, в ответ лишь вздохнула и кротко ответила:
– Ничто, поставим свечи к чудотворной иконе и пойдем. Оно и вправду тревожно в городе.
Сестра всесильного окольничего, по своему обыкновению, была одета как простая зажиточная горожанка и ничем не выделялась на фоне семейства Пушкаревых. Пожалуй, что Глаша с Марьюшкой были и понаряднее. С отъездом брата на войну присмотр за ней стал не таким строгим, однако помня обещание, данное Никите, одна она больше не ходила. Разве что в церковь. Отстояв службу, женщины собрались было уходить, но тут им путь преградила послушница.
– Зовут вас, – тихо, но вместе с тем твердо сказала она, обозначив легкий поклон.
– Нас? – удивились девушки и переглянулись со смертельно побледневшей матерью.
Делать было нечего, и они последовали за скользившей словно черная тень монастырской служительницей. Та привела их в просторную палату и, еще раз поклонившись, тут же удалилась. Девушки снова встревоженно переглянулись, но тут к ним из ниши вышла монахиня, одетая, в отличие от большинства сестер, богато и даже с некоторым изяществом. Ряса, апостольник и мантия – из тонкого заморского сукна, а наперсный крест блестел золотом. В руках игуменья, а это была она, перебирала ярко-синие четки.
Увидев ее, Авдотья страшно побледнела и повалилась в ноги, но та не дала ей пасть ниц и помогла подняться.
– Прости меня, матушка… – пролепетала стрельчиха, но та снова прервала ее:
– Не за что тебе передо мной виниться, а за прочее Бог простит!
Оставив Пушкареву, монахиня подошла к поклонившимся ей девушкам и внимательно их оглядела.
– Выросли уж, – бесстрастным голосом промолвила она, – красавицами стали. Женихи есть? Погодите, не говорите. Я сама скажу.
Девушки растерялись от такого поворота событий и только хлопали глазами, а таинственная инокиня, пристально взглянув каждой в глаза, продолжила:
– Ты, – обратилась она к старшей, – скоро замуж выйдешь. Отдаст тебя Анисим за суженого твоего. Будет у вас все хорошо: семья, дом, дети.
– Спасибо, матушка, – поклонилась ей, зардевшись, черноволосая красавица Глаша, но та не стала ее слушать и обратилась к Марьюшке.
– Красавицей растешь, – строго, будто осуждая, заявила игуменья, – через то много горести примешь, ибо в красоте женской соблазн диавольский заключен.
– Что же, и не любить теперь? – вдруг воскликнула Марьюшка и сама испугалась своей дерзости.
– Голосок звонкий, ровно колокольчик, – покачала головой монахиня, и в глазах ее вдруг блеснули слезы, – и язык удержу не знает. Бедная девочка, ты о заморском принце мечтаешь, а того не ведаешь, что и у принцесс хлеб горек бывает.
– Отчего так, матушка?
– Матушка… – словно со стоном повторила таинственная незнакомка, но, справившись с собой, продолжила: – Оттого, милая, что они слезами своими его поливают.
