– Оно так, – тоскливо отозвался Никита, – в пушках я не больно-то разумею.
– А тебе зачем? Твоя забота – споры разбирать, а дело дьяки да мастера знают. Ну и я немножко!
К слову сказать, мой окольничий совершенно напрасно прибеднялся. Разумеется, в некоторых тонкостях он не разбирался, но учиться зазорным не считал, а потому не стеснялся спрашивать у более знающих людей. Что же касается управления людьми, тут он был на своем месте. Мастера пушечных дворов были сыты, одеты, исправно получали жалованье и потому место свое ценили. Из волостей и сел, приписанных к приказу, жалоб на него тоже не поступало, что по нынешним временам редкость. Иной раз мы с ним до хрипоты спорили, причем главным образом по поводу этого самого артиллерийского полка.
Во-первых, Никита не желал понимать, зачем в нем так много людей. Все-таки их содержание стоило денег. Каждый раз, когда из пушечного двора поступала новая партия пушек и к ним уже был готов расчет, он вздыхал, делал вид, что соглашался с тем, что обученный резерв необходим, но стоило пройти времени – и бодяга начиналась по новой. Во-вторых, к необходимому типу пушек мы пришли далеко не сразу. Эксперименты шли довольно долго, меняли все: калибр и длину ствола, форму каморы, с лафетом намучились так, что страшно вспомнить. В конце концов получилось довольно короткое орудие, стрелявшее шестифунтовым кованым ядром или каменной картечью. Из-за короткого ствола дальность была невелика, однако пушка получилась относительно легкой и могла действовать в пехотных рядах, к тому же ее можно было заряжать быстрее.
Правда, ядра, саржевые[29] картузы и порох обходились в немалые деньги, но дело того стоило. Если Ван Дейку удастся наладить литье чугуна, ситуация с ядрами должна улучшиться. К тому же я собирался перейти на чугунную картечь и даже приказал закупить в Швеции жести для поддонов. Никита пока не знал, для чего она нужна, и, наверное, поэтому молчал. Что он скажет, когда узнает об истинном назначении этого довольно дорогого материала, я не хочу даже думать. Впрочем, полагаю, как всегда: сначала постонет, а потом, увидев результаты испытаний, скрепя сердце согласится.
Тем временем раздача слонов продолжалась. Иоахим Клюге, бессменный заместитель Хайнца Гротте стал наконец полковником. Подготовленный им полк нового строя был недурно обучен, так что заслужил. Началось все с того, что после потерь в полк Гротте стали брать русских рекрутов. Командиров они понимали плохо, но потихоньку научились. Потом, когда прибыло пополнение из Мекленбурга, русских солдат свели в отдельную роту, позже их стало две, затем батальон, и, наконец, развернули в полк. Начальные люди от командира роты и выше были пока из немцев, а младше них – дослужившиеся из нижних чинов. Впрочем, это временно, вон у драгун прежде тоже все начальство было немецкое, а теперь целый русский полк под началом Панина. Почему он только ротмистр? Ну, пусть послужит еще, глядишь, и в полковники выбьется. К тому же ротмистру меньшее жалованье полагается. Такая вот арифметика. Вельяминов и так «целый окольничий», придет время – станет боярином, но не сейчас.
– Анисим? – окликаю потихоньку Пушкарева. – А ты в полковники не желаешь? Или как там у вас… полковые головы?
– Господь с тобой, кормилец, – смеется стрелец, – на что мне такая напасть? Стрелецких голов у тебя немало, а многие ли из них, государь, тебя в своем дому принимали? На меня и так многие косоротятся, пошто собак дразнить? Вот сын мой вырастет, так его и пожалуешь.
– Быстрый какой… а будет ли из него толк?
– Отчего же не быть? Батюшка у него, я чаю, не за печкой уродился. Матушка тоже не совсем убогая. Да и сестры – разумницы, сам говорил!
– Говорил, – соглашаюсь я, – что же, подрастет твой парень да покажет себя – быть ему полковником! Кстати, а господа, новый чин получившие, проставляться-то думают или как?
Пока царские войска выполняли мудреные маневры, а вошедшие в раж ратники азартно лупили друг друга дрекольем, солнце успело проделать большую часть своего пути по небу и день стал клониться к вечеру. Служивые, ясное дело, проголодались и втихомолку матерились на свое начальство, заставившее заниматься невесть чем, не подумав при том о кормежке. Особенно громко судачат стрельцы, у которых дома своих дел невпроворот.
– Эхма… – мечтательно тянет один из них, чистя мушкет, – сейчас бы горячего похлебать!
– Ага, сейчас тебя попотчуют… – зло отозвался его чернобородый сосед в сбитом набекрень колпаке, – того и гляди, ноги протянем с такою службой!
– Ладно тебе, Семен, – миролюбиво отвечает стрелец, – мне Маланья пирогов завернула да луковицу, чай, не пропадем.
– Пирогов ему жена завернула… – продолжает бубнить чернобородый, – а я уж и забыл, каковы они на вкус бывают!
– Чего так? – простодушно удивился собеседник. – Корма́ только на той неделе получали. Нешто все съел?
– Дурак ты, Игнашка, – ить у меня дети! Это тебе четверть ржаной муки отсыпали, так ты и рад… а мне бы в мастерскую надо. Кой день то караулы, то учения, то еще какую бесовщину выдумают…
